Письмо, которое не дошло
Казань. Ноябрь. Сырой ветер гонит по улице Баумана желтые листья, будто пытаясь стереть с асфальта последние следы тепла. В старом доме на третьем этаже горит одна лампочка — тусклая, как сама жизнь бабушки Маши.
Ей восемьдесят шесть. Она живёт одна с тех пор, как ей исполнилось семьдесят девять — с тех пор, как Сергей устроился в Москву IT-менеджером, а Лена — в Питер, в рекламное агентство. Сначала звонили раз в месяц. Потом — только по праздникам. Потом — голосовые: «Мам, прости, совещание, перезвоню» — и перезвона нет уже три года.
Бабушка Маша не жалуется. Она знает: мир стал другим. Люди стали другими. Но сердце — оно не слушает разума. Оно помнит.
Оно помнит, как Серёжа, утыкаясь носом в её колени, спрашивал:
— Мам, а если я стану космонавтом, ты будешь ждать меня дольше всех?
А Лена, сидя на подоконнике, читала ей стихи про «белую берёзу» — голос дрожал, но глаза горели.
Каждое утро она встаёт, медленно, опираясь на трость, заваривает чай в старом чайнике с трещиной — том самом, что подарил ей муж в день свадьбы. Наливает в фарфоровую чашку с золотой каемкой, которую дети подарили ей на юбилей — тогда им было по десять, и они сами расписали её узорами из школьных красок. На донышке до сих пор видна надпись: «Любимой маме!».
Она пьёт чай, глядя в окно. Ждёт. Не зная кого. Просто ждёт.
А в комнате — тишина. Такая глубокая, что слышен каждый тик часов над буфетом. Иногда она включает старый магнитофон — тот самый, на котором записывали голоса детей в детстве. Теперь из него доносится только шипение.
А вечером — пишет письма.
Не на телефоне. Не в мессенджерах. На бумаге. Той самой, желтоватой, из блокнота с обтрёпанными краями. Рука дрожит, чернила расплываются, но слова — чистые, как родник.
«Мне стыдно, что стала такой…»
Она не стыдится болезней. Не стыдится седины или морщин. Она стыдится того, что стала «лишней». Что её любовь — теперь не нужна. Что её воспоминания — никому не интересны. Что её дыхание — просто фон в чужой жизни.
Она забывает, где очки. Забывает, принимала ли таблетки. Иногда путает соседку с дочерью. Но помнит всё — каждую секунду их детства. Как Серёжа, плача, принёс домой щенка с перебитой лапой. Как они вместе пекли пироги по воскресеньям, и мука летела в воздух, как снег…
Теперь в квартире тихо. Только тиканье часов. И кашель, который не проходит.
Письмо она пишет долго. По строчке в день. Иногда перечитывает вслух — и плачет. Но не от горя. От тоски. От той особой материнской боли, что не знает границ времени и расстояния.
Когда письмо готово, она аккуратно складывает его, кладёт в конверт… и убирает в комод. Под носки. Под платки. Под старую фотографию, где они все — молодые, счастливые, целые.
Адреса она не помнит. Или делает вид, что не помнит. Потому что знает: даже если отправить — никто не откроет. Никто не прочтёт. Никто не приедет.
Но она верит. Не в ответ. А в то, что любовь — не исчезает. Даже если её не принимают. Даже если её отвергают. Она остаётся. Как свет в окне. Как чай в чашке. Как письмо в комоде.
Однажды утром соседка стучится. Никто не открывает. Вызывает «скорую». Врачи находят бабушку Машу в кресле — с холодной чашкой в руке и улыбкой на губах. На коленях — последнее письмо. Раскрытое. На полях — смазанное пятно от слезы, высохшей неделю назад.
Сын и дочь приезжают через три дня. На похороны. В чёрном. С серьёзными лицами. Говорят мало. Смотрят в пол. Уезжают быстро.
А в комоде остаётся ещё одно письмо. Недописанное.
«Простите, родные… Я так хотела вас увидеть. Хоть на минуту. Хоть во сне…»
И внизу — детская каракуля, которую она нарисовала в память о том, как они впервые написали ей «мама»:
«Я вас люблю. Всегда. Даже сейчас».
На столе — фарфоровая чашка. Полная холодного чая.
Письмо лежало в комоде.
И ждало.
Как всегда.
И будет ждать...
P.s.: Позвони Маме, она ждет твоего звонка...
