А что, если я вам скажу, что на высоте 8500 метров над уровнем моря, там, где заканчивается понятие «жизнь» и начинается что-то иное, есть самый известный ориентир на всем Эвересте, и ориентир этот — человеческое тело?
Я закрываю глаза и пытаюсь увидеть не ледяную гробницу, а его последний день. 10 мая 1996 года. Воздух на северном склоне разрежен до предела, каждый вдох обжигает горло колючим холодом и даёт лишь призрачное ощущение насыщения. Он, Цеванг Палджор, индиец из индо-тибетской пограничной полиции, идёт в связке с напарниками, Цевангом Сманлой и Дорчже Морупом. Они уже на пределе, но вершина — вот она, близко. Где-то внизу, на южном склоне, разыгрывается та самая печально известная драма, унесшая жизни восьми человек, но их, индийцев на северном маршруте, ждёт своя, тихая и не менее беспощадная трагедия. Штурм затянулся. Правило «час дня — точка возврата» давно позади. Они всё же достигают вершины в 15:45, передают по рации короткое сообщение о успехе. А потом тишина. Метель, поднявшаяся внезапно, как белая стена, стирает тропу, ориентиры, а потом стирает и самих их из мира живых.
Я пытаюсь представить этот спуск. Ноги, превратившиеся в тяжёлые, непослушные колоды, с трудом отрываются от снега. Ветер воет в рёбра скал, вырывая из легких последнее тепло. Видимость — ноль. Они, наверное, держались вместе, пока могли, пока хватало сил кричать друг другу сквозь вой стихии. Потом, возможно, потеряли друг друга. Цеванг Палджор находит последнее пристанище — небольшую известняковую пещеру, естественное углубление в скале на высоте 8500 метров. Это не спасение, это просто место, где можно перестать бороться. Он сворачивается калачиком, инстинктивно пытаясь сохранить тепло, которого уже нет. Ямальский холод — ничто по сравнению с этим. Здесь холод — это не температура, это субстанция. Он проникает сквозь пуховик и термобельё, цепляется за кости, затуманивает сознание. Рядом валяются пустые кислородные баллоны, последний «воздух» давно кончился. И на нём — те самые ярко-зелёные ботинки Koflach. Кислотно-зелёный цвет, неестественный, почти кричащий на фоне ослепительной белизны и серого камня. В этом цвете есть что-то отчаянное, попытка быть заметным, которую он надел утром, не зная, что это станет его именем для потомков.
И он остаётся там на десятилетия. Его тело не убирают — эвакуация на такой высоте почти невозможна, это смертельный риск для спасателей и целая экспедиция стоимостью в десятки тысяч долларов. Учёные и альпинисты до сих пор спорят, он ли это или его товарищ Дорчже Моруп, но для сотен восходителей это уже не имеет значения. Он становится «Зелёными ботинками». Точкой на карте. Ориентиром. Проходя мимо, альпинисты мысленно отмечают: «Значит, я на высоте 8500, прошёл «Зелёные ботинки», скоро Первая ступень». Его очертания, его поза, этот злополучный цвет — всё это врезается в память, становясь частью маршрута, частью пейзажа, частью леденящего душу фольклора Эвереста. Спасатели, бывавшие там, вспоминают его как неизменный, жуткий дорожный знак. Люди в обсуждениях на альпинистских форумах писали: «Видел его в 2005-м, лежит так же…», «Прошёл мимо, не глядя…».
А потом случилась история, которая сделала это место символом не только гибели, но и леденящей этической пропасти. В 2006 году британский альпинист Дэвид Шарп, истощённый и оставшийся без кислорода, остановился у той же известняковой пещеры. Он был ещё жив. Мимо него, в течение того дня, прошли десятки людей, восходящих к вершине. Они видели его. Некоторые, как позже вспоминали, даже подумали, что это уже знакомые всем «Зелёные ботинки» просто немного изменили позу. Остановиться на такой высоте, отдать свой кислород, рискнуть собственным спуском — почти верная гибель для спасающего. Шарп умер. Его последние слова, сказанные подошедшей позже группе, были: «Меня зовут Дэвид Шарп, и я просто хочу уснуть». На их месте могла быть я? Я с ужасом ловлю себя на этой мысли. Не на месте Шарпа, а на месте тех, кто прошёл мимо. Что бы я сделала? Смогла ли бы я, задыхаясь, теряя последние силы ради своей собственной мечты, остановиться? Или тоже, отведя взгляд, решила бы, что это просто ещё один элемент пейзажа, ещё одна деталь этого царства смерти? Эта мысль страшнее любого воображаемого холода.
Потом, в 2014-м, его не стало. Вернее, его не увидели. Ирландец Ноэль Ханна сообщил, что тело, служившее ориентиром, исчезло. Возможно, его сдвинули в сторону или присыпали камнями. Может, сильный ветер или лавина. Но легенда осталась. «Зелёные ботинки» исчезли, но призрак их — нет. Он витает над этим маршрутом, напоминая не о конкретном человеке, а о простой, чудовищной истине: на краю мира человеческая жизнь может превратиться в веху. В дорожный знак. В то, мимо чего проходят.
И теперь, когда вы в следующий раз услышите о чьём-то «покорении» вершины мира, задайте себе неочевидный вопрос: а сколько таких немых ориентиров, таких вех из плоти и кости, им пришлось пройти на своём пути к триумфу? И где та грань, на которой живой, задыхающийся человек становится для проходящих мимо всего лишь частью пейзажа — статичным, вечным и не требующим участия?