Книга первая: Наследие Томаса
ПРОЛОГ
Тени грядущей бури
Осень 1149 года от Рождества Христова застала мир в смятении.
На севере, словно новое великое переселение народов, двигались полчища скандинавов. Их драккары бороздили все моря от Ледовитого океана до Средиземного. Их конные отряды, закованные в кольчуги и меха, проносились по землям, которые еще вчера казались неприступными. Ромейская империя — тысячелетний оплот христианства на Востоке, наследница самого Рима — пала всего месяц назад под натиском человека, которого современники нарекли новым Аттилой.
Император Колль, прозванный Богатеем, был тем, кого боялись упоминать в молитвах. Скандинавия, Британия, Исландия, славянские земли — всё склонилось перед его мечом. Константинополь, город Константина Великого, город, отбивавшийся от персов, арабов и турок, пал за считанные недели. Теперь знамёна с воронами развевались над Святой Софией, а сам Колль двинулся на Италию, словно примеряя на себя пурпурную тогу цезарей.
И лишь один властитель осмелился остановить его взгляд — не мечом, но молчаливым величием своей державы.
Персидская империя.
От берегов Инда до песков Туниса, от гор Анатолии до знойных просторов Аравии простиралась держава, подобной которой не видел мир со времён Дария и Кира. Но это была не та Персия, что поклонялась огню зороастрийских храмов. Это была империя несторианских христиан — тех, кого Рим и Константинополь отвергли как еретиков, но кто сохранил веру в Христа по-своему, на свой лад.
И во главе этой империи стоял человек, чьё имя скоро узнают во всех концах света.
Сельджук Томас.
Не перс по крови, не грек по духу, он был плодом той самой империи, которой правил — смешением культур, языков, вер. Его предки были тюрками-сельджуками, завоевавшими Персию столетия назад, но он носил христианское имя, молился в несторианских храмах и правил согласно законам, которые были удивительны для всего мира.
Бюрократия. Выборность. Ограничение срока правления.
Когда сыну императора исполнялось шестнадцать лет, отец обязан был оставить престол и передать власть — не по наследству, но по воле народа. Народ — вернее, собрание князей, вельмож и представителей городов — выбирал династию, при которой империя процветала более всего.
Это было невиданное новшество. Первые народные выборы в мире. И поэтому в Персии почти не было восстаний — не потому, что люди были безгласны, но потому, что их глас имел значение.
22 ноября 1149 года Персидская империя находилась на вершине своего могущества. Но Томас, ступая по мощёным улицам новой столицы Ахваза, знал одно: вершина — это место, с которого виден обрыв.
И обрыв приближался с севера.
Со скоростью скандинавских драккаров.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Дни величия
Глава первая. Голос купца
Торговый район Ахваза встретил императора запахами пряностей, шумом базара и криками торговцев на дюжине языков. Томас нарочно не надел императорские одежды — простой серый кафтан, подпоясанный кожаным ремнём, делал его похожим на состоятельного купца. Лишь двое телохранителей, державшихся на почтительном расстоянии, выдавали его истинный статус.
Он любил так бродить. Любил видеть своими глазами, как живёт его империя.
Здесь, среди глиняных кувшинов с маслом, тюков персидских ковров и корзин с финиками, билось настоящее сердце державы. Не в тронном зале, где вельможи плели интриги. Не в казармах, где тренировались воины. Именно здесь, среди торговцев и ремесленников, рождалось то богатство, которое кормило армии и наполняло казну.
— Господин! Господин, постойте!
Томас обернулся. К нему спешил невысокий, смуглый мужчина лет сорока, в богатом, расшитом золотом халате. Месопотамский купец — по одежде, по манере говорить, по тому, как он держал руки, привыкшие к счётам и весам.
— Я узнал вас, мой повелитель, — купец склонился так низко, что едва не коснулся лбом земли. — Простите дерзость... но я должен поблагодарить вас.
— Поднимись, — негромко сказал Томас. — И говори. За что ты хочешь благодарить императора?
Купец выпрямился. В его глазах горел искренний восторг.
— За Крит, мой господин! За то, что вы присоединили Крит к нашей империи. Я торгую по всему Персидскому заливу, мои корабли ходят от Басры до Египта. Но раньше я не мог свободно входить в Средиземное море — слишком много пиратов, слишком много враждебных портов. А теперь, когда Крит стал нашим... теперь весь мир открыт для торговли!
Он говорил быстро, захлёбываясь словами, жестикулируя так, как умеют только люди, привыкшие убеждать и торговаться.
— Я заработал больше за последние три месяца, чем за весь прошлый год. Мои корабли доходят до самой Сицилии! Греческие купцы покупают наши пряности, итальянцы — наши ткани. И всё это — благодаря вам, мой повелитель.
Купец полез за пазуху и достал тяжёлый кожаный мешочек. Звякнуло золото.
— Здесь двадцать девять золотых персидских монет. Для меня это немалые деньги, но я знаю — в ваших руках они превратятся в ещё большее благо для империи. Возьмите их. Пусть они помогут расширить наши границы ещё дальше.
Томас посмотрел на протянутый мешочек. Двадцать девять золотых — действительно, состояние для купца средней руки. Он мог бы просто взять их. Никто бы не удивился. Императоры принимали дары.
Но Томас медленно покачал головой.
— Оставь их себе, добрый человек.
Купец замер, не понимая.
— Казна полна, как никогда, — спокойно продолжил Томас. — Армия сильна. Жители сыты. Я не нуждаюсь в твоих деньгах. Но знаешь, что ты можешь сделать?
— Всё, что прикажете, мой господин!
— Пожертвуй эти деньги в приюты. В нашей столице, в Ахвазе, их немало. Дети, потерявшие родителей. Старики, которых некому кормить. Вот кому нужно твоё золото больше, чем императорской казне.
Купец стоял, ошеломлённый. Потом его глаза наполнились слезами.
— Вы... вы великий правитель, мой господин. Я так и сделаю. Клянусь всеми святыми несторианской церкви — так и сделаю!
Он снова поклонился, на этот раз уже не из протокола, а от чистого сердца, и поспешил прочь, прижимая мешочек к груди.
Томас проводил его взглядом.
— Ты слишком добр к ним, — тихо сказал один из телохранителей, приблизившись. — Купцы — они всегда ищут выгоду. Завтра он расскажет эту историю сотне людей, и каждый будет искать способ угодить тебе в надежде на милость.
— Пусть, — так же тихо ответил Томас. — Если каждый, кто хочет угодить мне, будет кормить сирот и помогать нищим... разве это плохо для империи?
Телохранитель промолчал. Да и что он мог сказать?
Император медленно пошёл дальше, вглубь базара, слушая гул жизни, которая текла вокруг него, как река вокруг камня.
Но в глубине души он знал: скоро эту реку накроет буря.
Буря с севера.
Глава вторая. Мудрость Соломона
Зал аудиенций императорского дворца в Ахвазе не отличался той роскошью, которая поражала путешественников в Константинополе или Багдаде времён халифата. Томас предпочитал простоту: высокий сводчатый потолок, выложенный синей мозаикой с золотыми звёздами, строгие каменные колонны, несторианский крест над троном. Никаких золотых занавесей, никаких рабов с опахалами.
Лишь свет, льющийся через узкие окна, и тишина, которую нарушали только шаги просителей.
27 февраля 1150 года к Томасу привели двух человек.
Первый — молодой крестьянин по имени Кей-Хосров, загорелый, с мозолистыми руками, но с горящими от возбуждения глазами. Второй — глава деревни Дабусия, пожилой, с седой бородой, в простом, но добротном халате.
Томас жестом пригласил их говорить.
— Мой повелитель, — начал Кей-Хосров, падая на колени. — Я пришёл просить вашего суда. Я нашёл клад!
Его голос дрожал от волнения.
— Я шёл вдоль побережья, у самой кромки воды, и увидел... край кувшина, торчащий из песка. Я раскопал его — а там двести золотых персидских монет! Двести!
Он говорил так, словно до сих пор не мог поверить в своё счастье.
— На эти деньги можно построить поля для всего нашего города! Можно провести каналы, купить скот, возвести новые дома! Но этот человек, — он с горечью кивнул на главу деревни, — говорит, что клад принадлежит не мне.
Томас перевёл взгляд на старика.
— И что ты скажешь?
Глава деревни поклонился с достоинством.
— Мой господин, я не оспариваю, что этот юноша нашёл клад. Но земля, на которой он его нашёл, принадлежит всем жителям нашей деревни. Более того — она принадлежит империи, а значит, и вам. По справедливости, эти деньги должны быть разделены между всеми жителями Дабусии... и часть должна отойти императорской казне.
Кей-Хосров побледнел.
— Но я нашёл их! Я! Если бы не я, они так и остались бы лежать в песке!
— Но ты нашёл их на нашей земле!
Голоса начали повышаться. Томас поднял руку — и воцарилась тишина.
Он сидел на троне, подперев подбородок рукой, и смотрел на двух спорщиков. Оба были правы. Оба имели основания для своих требований. Но справедливость — это не просто следование закону. Справедливость — это мудрость.
И вдруг Томас усмехнулся.
Оба спорщика замерли.
— Спор ваш глуп, — сказал император, и в его голосе прозвучало что-то тёплое, почти отеческое. — Глуп, потому что вы тратите время на препирательства вместо того, чтобы делать добро.
Он поднялся с трона и медленно спустился по ступеням.
— Кей-Хосров нашёл клад честно. Он мог бы промолчать, спрятать деньги и жить в достатке всю жизнь. Но он пришёл сюда, потому что хотел помочь своим односельчанам. Это достойно уважения.
Юноша опустил глаза, краснея.
— Но глава деревни тоже прав, — продолжил Томас. — Богатство, найденное на земле империи, должно служить всем, кто на ней живёт.
Он остановился перед ними.
— Вот моё решение. Глава деревни — ты раздашь эти двести монет жителям Дабусии поровну. Каждая семья получит свою долю. А ты, Кей-Хосров, проследишь, чтобы раздача прошла честно. Если денег не хватит на то, что задумали жители — пусть они сами выберут, что строить в первую очередь. А я лично направлю в вашу деревню отряд имперских строителей.
Томас сделал паузу.
— Империя не бедна. Но она становится богаче, когда её граждане помогают друг другу. Идите. И пусть Дабусия станет примером для других деревень.
Оба мужчины стояли, не в силах вымолвить слово. Потом глава деревни первым упал на колени.
— Вы мудры, как сам царь Соломон, мой повелитель.
— Я лишь слуга своего народа, — ответил Томас. — Идите с миром.
Когда они вышли, главный советник, стоявший у колонны, тихо произнёс:
— Ты мог бы забрать эти деньги в казну. Закон был бы на твоей стороне.
— Закон — да, — кивнул Томас. — Но не справедливость. А империя держится не на законах. Она держится на том, верят ли люди, что их правитель справедлив.
Он вернулся на трон и посмотрел в окно, за которым простирался Ахваз — его столица, его империя.
— Пока они верят, — тихо добавил он, — империя будет стоять.
Но как долго может длиться эта вера, когда с севера надвигается буря?
Глава третья. Спор о Тунисе
Имперский совет собрался в полном составе.
Просторная зала, украшенная картами и знамёнами завоёванных провинций, гудела приглушёнными голосами. За длинным столом, выложенным из тёмного дерева, сидели губернаторы вице-королевств, военачальники, советники по финансам и торговле, представители духовенства. Несторианский патриарх, старец с длинной седой бородой, перебирал чётки. Рядом — полководец родом из Армении, чей взгляд был холоден, как клинок.
Томас вошёл без церемоний. Все встали.
— Садитесь, — коротко бросил он и занял место во главе стола.
Перед ним лежала карта Средиземноморья. Северная Африка была отмечена красными линиями — границы персидских владений. Они простирались до самого Габеса, но дальше, на западе, оставалась узкая полоса земли, ещё не покорённая.
Тунис.
Томас положил ладонь на карту.
— Господа, я собрал вас, чтобы обсудить наш следующий шаг. Тунис. Важнейший торговый узел Средиземноморья. Кто контролирует Тунис, тот контролирует морские пути между Востоком и Западом. Он должен войти в состав нашей империи.
Советники переглянулись. Никто не возражал. Губернатор Египта первым кивнул.
— Мой повелитель, вы абсолютно правы. Тунис — это ключ к Средиземному морю. Без него наша торговля всегда будет уязвима.
— Более того, — добавил финансовый советник, — пошлины, которые мы сможем взимать в тунисских портах, удвоят доходы казны.
Патриарх медленно поднял руку.
— Я поддерживаю это решение, мой господин. Но должен напомнить: местное население — берберы и арабы — исповедует ислам. Нам придётся проявить мудрость, чтобы не вызвать восстаний.
— Мы не будем насаждать нашу веру силой, — твёрдо сказал Томас. — Империя строится на терпимости. Пусть молятся, кому хотят, если платят налоги и не поднимают меча против нас.
Он обвёл взглядом собравшихся.
— Кто-нибудь против?
Тишина. Томас кивнул.
— Значит, решено. Мы начинаем подготовку к...
Дверь распахнулась.
В зал вошёл молодой человек лет двадцати пяти, в военной форме, с саблей на боку. Его движения были стремительны и уверенны, глаза горели. Он прошёл через весь зал, опустился на одно колено перед Томасом и склонил голову.
— Мой повелитель, — его голос звенел, как клинок о клинок. — Бег Гюндуз просит разрешения обратиться к совету.
Томас нахмурился. Он знал этого юношу — один из самых молодых военачальников, прославившийся в недавних кампаниях. Талантливый, бесстрашный... и чертовски самоуверенный.
— Говори.
Бег Гюндуз поднялся. Его взгляд скользнул по карте, и губы изогнулись в хищной улыбке.
— Мой повелитель, вы говорите о Тунисе. Это мудрое решение. Но я хочу предложить вам нечто большее.
Он шагнул к карте и провёл пальцем по северному побережью Африки — от Туниса до самых Геркулесовых столпов.
— Северо-африканская кампания. Не просто Тунис. Вся Северная Африка — до самого Гибралтара. Я обещаю вам, мой господин: я расширю границы империи так, как никто до меня.
В зале воцарилась тишина. Несколько советников ахнули. Другие нахмурились.
Томас медленно откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал суровым, тяжёлым.
— Тебе хочется воевать? — в его голосе не было гнева, но каждое слово било, как удар молота. — Тебе хочется устроить резню в городах? Тебе хочется славы?
Бег Гюндуз вздрогнул.
— Для чего самый молодой северный военачальник собирается в бой? — продолжал Томас, не отрывая от него взгляда. — К чему тебе это?
Юноша выпрямился. В его глазах вспыхнуло что-то яростное, почти отчаянное.
— Мой повелитель, — начал он, и голос его зазвучал громче, увереннее. — Я поклонник греков и римлян. Знаю, говорить это в вашем присутствии неуважительно... к вам и к нашей империи. Но я не могу смириться с тем, что последнее ромейское государство пало!
Он сделал шаг вперёд, его слова сыпались, как град.
— Пало не от кого-либо, а от северян! Скандинавы расширяют свои границы стремительно. Священная Римская империя уже на грани поражения. Славянские народы покорены, британцы — тоже. Франки готовятся к длительной осаде, а в Иберии сейчас идёт священная война!
Он ударил кулаком по столу.
— Я предлагаю вмешаться! Присоединить все границы бывшей Римской империи, все народы Средиземноморья — к нам! Взять их под нашу защиту! Возвысить границы нашей державы и взять...
— Ты мальчишка, — холодно перебил его Томас. — Не учивший ни капли истории.
Бег Гюндуз замолчал, словно получив пощёчину.
— Такое расширение, — продолжал Томас, — в дальнейшем будет способствовать внутренним междоусобицам и развалу державы. Рим пал не от варваров. Рим пал, потому что стал слишком велик, чтобы управлять собой. Ты предлагаешь мне повторить эту ошибку?
Но Бег Гюндуз не отступил.
— С уважением, мой повелитель, — его голос стал тише, но тверже. — Я не согласен.
Зал замер. Несколько советников испуганно переглянулись. Никто не смел спорить с императором так открыто.
— Наша держава за довольно короткое время расширилась очень сильно, — говорил юноша, глядя Томасу прямо в глаза. — И не развалилась. Почему? Потому что у наших соседей есть общий враг. Народы бегут от него, а их армии не в состоянии справиться. Они с радостью примкнут к нам, станут едины перед лицом общего врага... и не станут восставать в дальнейшем.
Он сделал паузу.
— Но если мы не примем их сейчас... они падут. Одни за другими. И тогда на наших границах окажется не множество слабых королевств, а одна огромная Скандинавская империя. Что вы выберете, мой господин?
Томас молчал. В зале царила напряжённая тишина — такая, что слышно было, как тлеют факелы на стенах.
Каждый понимал: оба правы. И оба ошибаются.
Томас медленно поднялся. Подошёл к карте. Долго смотрел на неё.
Потом произнёс:
— Растяжение границ опасно. Но ты прав в одном, Бег Гюндуз. У нас нет выбора. Скандинавы не остановятся. Если мы не заберём эти земли... их заберут они.
Он повернулся к совету.
— Принимаем план военачальника. Начинаем набор войск для поддержания новых границ. Выводим флот в Чёрное и Средиземное моря. Готовимся к большой войне — но не наступательной. Оборонительной.
Он посмотрел на Бега Гюндуза.
— Стратегия утверждена. Ты будешь командовать войсками. Иди... и принеси защиту заморским народам. Не завоевателем. Спасителем. Запомни это.
Юноша опустился на колено.
— Клянусь вам, мой господин. Я не подведу.
21 октября 1150 года началось событие, которое войдёт в историю мира как Персидское нашествие.
Но Томас знал: это было не нашествие.
Это была попытка остановить бурю.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Испытание стихией
Глава четвёртая. Кровь Африки
28 июля 1151 года, на рассвете, когда солнце только начало подниматься над песками Сахары, над крепостными стенами Габеса взметнулось персидское знамя.
Герцогство Габес — последний оплот Африканского королевства — пало.
Бег Гюндуз стоял на стене, глядя, как внизу, в городе, его солдаты разоружают последних защитников. Никакой резни. Никаких грабежей. Таков был приказ императора — и юный военачальник следовал ему беспрекословно.
Рядом с ним появился его заместитель, покрытый пылью и кровью.
— Город наш, командующий. Потери минимальны. Местный правитель просит аудиенции.
Бег Гюндуз кивнул.
— Приведите его. И передайте войскам — никакого насилия над мирными жителями. Кто ослушается — будет повешен на этих же стенах.
Через час в шатре военачальника стоял берберский эмир Габеса — пожилой человек с седой бородой, в разорванных одеждах, но с гордо поднятой головой.
— Ты пришёл как завоеватель, — сказал он по-арабски. — Но ведёшь себя не как завоеватель. Почему?
Бег Гюндуз налил ему вина — жест уважения.
— Потому что я пришёл не уничтожить ваш народ, а защитить его. С севера идёт буря. Скандинавы не пощадят ни христиан, ни мусульман. Они сметут всё на своём пути. Империя предлагает вам защиту.
Эмир взял чашу, но не пил.
— Защиту... в обмен на свободу?
— В обмен на мир, — спокойно ответил военачальник. — Молитесь своему Богу, живите по своим законам, платите умеренные налоги. Взамен персидские легионы встанут между вами и северянами.
Старик долго смотрел ему в глаза. Потом выпил вино залпом.
— Да хранит Аллах твоего императора, юноша. Он мудрее, чем я думал.
Но пока Бег Гюндуз принимал капитуляцию Габеса, в самом сердце империи разворачивалась трагедия иного рода.
14 декабря 1151 года Нил вышел из берегов.
Это был не обычный сезонный разлив, который египтяне научились использовать ещё во времена фараонов. Это была катастрофа. Вода поднялась на высоту трёх человеческих ростов, затопив деревни, уничтожив посевы, снеся дамбы и каналы. Тысячи людей бежали из своих домов с тем, что могли унести на руках. Сотни не успели.
Тела плыли по мутной воде вместе с останками домов и мёртвым скотом.
Губернатор Египта, получив первые известия, немедленно отправил гонца в Ахваз. Гонец скакал без остановки пять дней и ночей, меняя лошадей на почтовых станциях. Он прибыл 25 декабря, в день Рождества Христова, когда весь двор собрался в несторианском соборе на праздничную службу.
Гонец ворвался прямо в собор, грязный, измождённый, едва держась на ногах.
— Император! — его голос эхом разнёсся под сводами. — Нил! Нил вышел из берегов! Тысячи погибших!
Служба оборвалась. Томас, стоявший у алтаря, резко обернулся.
— Говори всё. Быстро.
Гонец упал на колени, задыхаясь.
— Вода... вода смыла половину деревень в дельте. Губернатор просит помощи. Люди умирают от болезней, нечем кормить выживших. Если не действовать немедленно... начнётся голод.
Томас сорвал с плеч праздничный плащ и швырнул его на скамью.
— Патриарх, прости. Служба окончена. — Он повернулся к своим советникам. — Немедленно собрать имперский совет. Сейчас же.
Глава пятая. Цена милосердия
Имперский совет собрался меньше чем через час. Никаких церемоний, никаких формальностей. Томас вошёл в залу, всё ещё в церковной одежде, и сразу перешёл к делу.
— Нил затопил дельту. Сколько погибло — точно не знаем. Тысячи. Может быть, десятки тысяч. Что важнее — если мы не укрепим берега и не восстановим каналы, в следующем году случится то же самое.
Финансовый советник, невысокий армянин с острым взглядом, нервно теребил свиток.
— Мой господин... укрепление всех берегов Нила потребует огромных средств. Мы говорим о сотнях золотых монет. Казна полна, но не настолько. Идёт война с Великим вождеством Кейруан, мы набираем новые войска для удержания африканских территорий...
— Сколько? — резко перебил Томас. — Назови цифру.
Советник замялся.
— Семьсот... нет, скорее восемьсот золотых монет. Для полной зачистки русла, строительства каменных укреплений, восстановления дамб...
— Выделяем, — так же резко сказал Томас.
В зале повисла тишина.
— Но, мой повелитель, — осторожно начал другой советник. — Если мы потратим такую сумму сейчас, у нас не останется резервов на случай...
— На случай чего? — Томас посмотрел на него так, что тот осёкся. — На случай новой войны? На случай вторжения скандинавов? Скажи мне, сколько золота нам понадобится, если мы потеряем весь Египет из-за голода и восстаний?
Советник опустил глаза.
— Египет кормит половину империи, — продолжал Томас, обводя взглядом собравшихся. — Если люди там начнут умирать от голода, начнутся бунты. Если начнутся бунты — придётся посылать войска. А войска нам нужны на границах. Так что выбор простой: семьсот золотых сейчас или тысячи жизней и развал провинции потом.
Он ударил кулаком по столу.
— Выделяем семьсот золотых. Отправляем лучших инженеров. Мобилизуем рабочих из ближайших провинций. Нил будет укрощён. Это мой приказ.
Никто не посмел возразить.
Патриарх, сидевший в углу, медленно кивнул.
— Твоё милосердие делает тебе честь, Томас. Господь видит твоё сердце.
— Господь пусть видит, — устало ответил император. — А мне нужно, чтобы мои инженеры видели работу.
Работы начались уже в январе. Тысячи людей — каменщики, землекопы, плотники — были стянуты к Нилу. Огромные каменные блоки, вырубленные в каменоломнях Верхнего Египта, сплавлялись вниз по реке на баржах. Строились новые дамбы, укреплялись старые, прокладывались обводные каналы.
Это была гигантская стройка — такую Египет не видел со времён фараонов.
Томас лично приехал в дельту в феврале, когда ещё шла война с Кейруаном. Он хотел своими глазами увидеть масштаб катастрофы.
То, что он увидел, потрясло даже его.
Деревни, стёртые с лица земли. Поля, превращённые в болота. Люди, ютившиеся в жалких лачугах, построенных на возвышенностях. Дети с раздутыми от голода животами. Старики, умирающие от лихорадки.
Когда его паланкин проезжал мимо одной из разрушенных деревень, к нему бросилась женщина — грязная, в лохмотьях, с безумными глазами.
— Император! — кричала она. — Император, спасите нас! Спасите моих детей!
Охрана попыталась оттолкнуть её, но Томас поднял руку.
— Пусть говорит.
Женщина упала на колени прямо в грязь.
— Мой дом смыло водой. Муж утонул, пытаясь спасти скот. У меня трое детей, и мне нечем их кормить. Помогите... ради всех святых... помогите...
Томас молча снял с шеи золотую цепь — подарок от одного из вассальных правителей — и протянул ей.
— Продай это. Купи еду. Найди крышу над головой. Империя не забудет о тебе.
Женщина схватила цепь, прижала к груди и зарыдала.
Томас уехал молча. Всю обратную дорогу он не произнёс ни слова.
Вечером, в своём шатре, он сказал главному советнику:
— Если хоть один ребёнок умрёт от голода в моей империи, пока я трачу деньги на войны... я недостоин быть императором.
Советник ничего не ответил. Что он мог сказать?
8 февраля 1152 года закончилась война с Великим вождеством Кейруан. Графство Габес официально вошло в состав Персидской империи.
В тот же день Томас издал указ о создании вице-королевства Африка — отдельной административной единицы для управления новыми североафриканскими территориями. Вице-королём был назначен опытный администратор из Египта, человек, знавший и арабский, и берберские языки, и местные обычаи.
— Твоя задача, — сказал ему Томас на церемонии назначения, — не покорять, а объединять. Пусть местные правители сохранят свои земли и титулы. Пусть кади судят по шариату, если народ того хочет. Но все должны знать: они под защитой императора. И эта защита не просто слова.
Вице-король поклонился.
— Я не подведу вас, мой господин.
А 7 июня 1152 года, после шести месяцев непрерывной работы, укрепление Нила было завершено.
Каменные дамбы поднялись на всём протяжении дельты. Обводные каналы позволяли контролировать разливы. Жизнь в деревнях постепенно возвращалась в нормальное русло.
Томас получил доклад главного инженера и лично написал на нём одно слово: «Достойно».
Потом добавил приписку: «Премия всем рабочим — по одной золотой монете на семью».
Финансовый советник чуть не упал в обморок, увидев эту приписку.
Но Томас был непреклонен.
— Они спасли Египет. Они заслужили награду.
Глава шестая. Тунис
12 июля 1152 года началась кампания за Тунис.
Это был последний крупный город Северной Африки, остававшийся вне контроля империи. Богатый, хорошо укреплённый, контролирующий ключевые торговые пути. Взять его означало полностью замкнуть персидское кольцо вокруг южного Средиземноморья.
Бег Гюндуз повёл на штурм двадцатитысячную армию.
Но Тунис не собирался сдаваться легко. Его правитель, эмир Абу Зейд, был опытным военачальником. Он укрепил стены, заполнил склады продовольствием, нанял берберских наёмников.
Осада затянулась.
Месяц. Два. Полгода.
Зима 1153 года выдалась холодной даже для Африки. Персидские солдаты, привыкшие к жаре Месопотамии и Персии, мёрзли в палатках, болели. Тунис стоял, насмехаясь над осаждающими со своих неприступных стен.
Бег Гюндуз писал Томасу:
«Мой повелитель, город крепче, чем я думал. Стены высоки, гарнизон полон решимости. Штурм будет стоить тысяч жизней. Прошу разрешения на продолжение осады до весны. Голод сделает за нас то, что не сделают тараны».
Томас ответил коротко:
«Разрешаю. Но помни: мы здесь не за территорией. Мы за людьми. Когда город падёт — никакой резни. Эмир должен получить почётную капитуляцию».
Весна 1154 года принесла перелом.
Запасы в Тунисе начали иссякать. Наёмники-берберы, которым перестали платить, начали дезертировать. Эмир Абу Зейд понял: город обречён.
27 февраля 1154 года он отправил гонца к Бегу Гюндузу.
Переговоры шли три дня.
Эмир требовал сохранить свою жизнь, свободу и часть богатств. Бег Гюндуз обещал всё это — при условии, что город сдастся без боя и признает власть императора.
На четвёртый день ворота Туниса открылись.
Персидская армия вошла в город не как грабители, а как защитники. Бег Гюндуз лично встретил эмира у главной мечети и пожал ему руку.
— Ты сражался достойно, — сказал он. — Император оценит твою храбрость.
Эмир молча кивнул. Он проиграл войну, но сохранил честь.
Графство Аннаба, прилегающее к Тунису, было немедленно передано под управление вице-королевства Африка.
Персидская империя теперь контролировала всё североафриканское побережье от Египта до границ Марокко.
Но Томас знал: это лишь начало.
Настоящая война ещё впереди.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Греческий гамбит
Глава седьмая. Тени Анатолии
10 марта 1154 года Томас вызвал к себе Бега Гюндуза.
Военачальник прибыл в Ахваз триумфатором. Его чествовали в столице, о нём слагали песни. Молодой полководец, покоривший Африку без лишней крови — именно таким героем нуждалась империя.
Но Томас встретил его не в тронном зале, а в своём личном кабинете — небольшой комнате с картами на стенах и строгой мебелью.
— Садись, — сказал император, не отрываясь от карты Анатолии, разложенной на столе.
Бег Гюндуз сел, чувствуя напряжение.
— Африка твоя, — начал Томас, не поднимая глаз. — Ты справился. Лучше, чем я ожидал. Меньше крови, больше дипломатии. Хорошая работа.
— Благодарю, мой повелитель.
— Но теперь мне нужно, чтобы ты переключился на другой фронт.
Томас наконец поднял взгляд и ткнул пальцем в карту — Анатолия, греческие земли, бывшая территория Ромейской империи.
— Оптиматы, Фракесия, Эфес, Хоны. Последние осколки Византии. Они слабы, разобщены, истощены внутренними войнами. Скандинавы пока не дошли до них, но это вопрос времени. Когда они придут — эти земли падут за недели.
Бег Гюндуз склонился над картой.
— Вы хотите, чтобы я завоевал их?
— Нет, — резко ответил Томас. — Я хочу, чтобы ты предложил им защиту.
Он выпрямился и посмотрел военачальнику в глаза.
— Мы идём туда не как завоеватели. Мы идём как спасители. Предложи им вассализацию — они сохранят своих правителей, свои земли, свои законы. Взамен персидские легионы встанут между ними и северянами. Это справедливая сделка.
Бег Гюндуз медленно кивнул.
— А если откажутся?
— Тогда мы возьмём силой, — холодно сказал Томас. — Но сначала попробуем по-хорошему. Греки — не берберы. Они ценят культуру, дипломатию, наследие Рима. Покажи им, что мы не варвары. Покажи, что империя — это не иго, а щит.
— Понял, мой господин. Когда выступать?
— Немедленно.
9 мая 1154 года персидская армия подошла к границам Оптиматов.
Бег Гюндуз ожидал увидеть готовые к обороне крепости, выстроенные войска. Вместо этого он увидел хаос.
Разведчики доложили: в герцогстве идёт крестьянское восстание. Местный герцог Иоанн II заперся в своей цитадели, а по всей провинции бушуют толпы взбунтовавшихся крепостных, жгущих поместья и убивающих сборщиков налогов.
Бег Гюндуз созвал военный совет.
— Господа, ситуация изменилась. Мы можем взять Оптиматы без боя — их армии просто нет. Все силы брошены на подавление восстания. Но...
Он сделал паузу, вспоминая слова Томаса.
— Но император приказал предложить защиту, а не воспользоваться слабостью. Поэтому мы поможем герцогу Иоанну подавить восстание.
Один из офицеров ошеломлённо уставился на него.
— Командующий, вы... хотите помочь нашему потенциальному врагу?
— Я хочу показать ему, что мы не враги, — спокойно ответил Бег Гюндуз. — Отправьте гонца к герцогу. Скажите: Персидская империя предлагает военную помощь в обмен на переговоры о вассализации.
Гонец вернулся через два дня с ответом герцога: «Да помилует вас Христос. Приходите».
Персидские войска вошли в Оптиматы не как захватчики, а как союзники. Они методично подавляли очаги восстания — но не резнёй, а арестами зачинщиков и обещаниями провести земельную реформу.
Через три недели восстание было подавлено.
Герцог Иоанн II лично прибыл в лагерь Бега Гюндуза.
Это был пожилой человек лет шестидесяти, с седой бородой и усталыми глазами. Он видел расцвет Византии и её падение. Он знал: времена изменились.
— Я благодарен вам, — сказал он, сидя в шатре военачальника. — Вы спасли моё герцогство. Но я не наивен. Вы пришли не из милосердия. Что вы хотите?
Бег Гюндуз налил ему вина.
— Император предлагает вассализацию. Вы остаётесь герцогом Оптиматов. Ваши законы, ваша вера, ваши традиции остаются неприкосновенными. Вы платите умеренную дань и признаёте верховенство императора. Взамен персидская армия защищает ваши земли от любого врага.
— От скандинавов, — тихо сказал Иоанн.
— Прежде всего от них.
Герцог долго молчал, глядя в чашу.
— У меня нет выбора, не так ли? Если я откажусь, вы возьмёте Оптиматы силой.
— Да, — честно ответил Бег Гюндуз. — Но император предпочитает союзников, а не рабов.
Иоанн допил вино и поставил чашу на стол.
— Тогда отправьте двух гонцов. Пусть начнутся официальные переговоры.
7 ноября 1154 года герцогство Оптиматы официально приняло вассалитет Персидской империи.
Первый камень греческого домино упал.
Глава восьмая. Предательство и казнь
2 декабря 1154 года, глубокой ночью, в покои Томаса проник человек в чёрном плаще.
Охрана его пропустила без вопросов — таков был приказ. Этот человек имел право являться к императору в любое время суток.
Глава тайного ордена Персидской империи.
Организация, о существовании которой знали единицы. Шпионы, убийцы, информаторы — люди без имён, без лиц, без прошлого. Они служили только императору и только одной цели: сохранить империю любой ценой.
Томас сидел у окна, глядя на ночной Ахваз. Он не обернулся, когда вошёл посетитель.
— Говори.
Голос из-под капюшона был хриплым, бесцветным.
— Вице-король Армении. Чека. Он обрёл слишком много власти.
Томас наконец повернулся.
— Объясни.
— За последние полгода он назначил на все ключевые посты в вице-королевстве своих людей. Заменил гарнизоны войсками, лично преданными ему. Заключил тайные соглашения с местной знатью. Наши агенты перехватили переписку — он готовит государственный переворот и отделение Армении от империи.
Томас медленно встал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза... в глазах была ярость.
— Доказательства?
Человек в чёрном достал из-за пазухи свиток и положил на стол.
Томас развернул его, прочитал. Это были копии писем Чеки армянским князьям. Обещания независимости. Призывы поддержать его, когда придёт час.
Император медленно свернул свиток.
— Арестовать его. Снять с должности. Казнить — тихо, чтобы никто не узнал. Официальная версия — болезнь. Похороны со всеми почестями.
— Будет исполнено.
— И ещё, — добавил Томас, глядя в темноту за окном. — Пусть все знают: я прощаю слабость. Я прощаю ошибки. Но предательство... предательство не прощается никогда.
Через неделю по всей империи разнеслась весть: вице-король Армении Чека скончался от внезапной болезни. Его похоронили с почестями, император прислал соболезнования семье.
Лишь немногие знали правду: Чека был задушен в собственной постели, а его тело тайно захоронено в безымянной могиле.
Армения осталась в составе империи. Мятеж был предотвращён до того, как начался.
Но Томас знал: это был лишь первый звонок. Чем больше империя, тем больше тех, кто хочет её разорвать.
Глава девятая. Подарок кузнеца
15 февраля 1155 года к императору на аудиенцию пришла женщина.
Это само по себе было редкостью — обычно просители были мужчинами: вельможами, купцами, военными. Но эта женщина не походила ни на придворную даму, ни на жену сановника.
Она была кузнецом.
Хариядеви — так её звали — происходила из приграничного города недалеко от Ахваза. Ей было лет тридцать, руки покрыты шрамами от ожогов и порезов, одежда проста и функциональна. Но в её глазах горела гордость мастера.
Она склонилась перед Томасом и протянула ему свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.
— Мой повелитель, я осмелилась просить аудиенции, чтобы преподнести вам подарок.
Томас жестом разрешил ей развернуть свёрток.
Внутри была секира.
Но не простая — произведение искусства. Лезвие выкована из дамасской стали, узоры на металле складывались в изображение персидского льва. Рукоять обмотана кожей с золотым тиснением. На обухе выгравировано имя: «Томас Сельджук, защитник народов».
Император медленно взял секиру в руки. Она была идеально сбалансирована — такое оружие ковалось месяцами.
— Это... великолепная работа, — искренне сказал он. — Зачем?
Хариядеви выпрямилась.
— Мой отец был кузнецом. Он научил меня этому ремеслу. Всю жизнь я ковала плуги, подковы, гвозди. Простые вещи для простых людей. Но когда я услышала, что вы укрепили Нил на собственные деньги, что вы помогаете народу, а не грабите его... я поняла: я должна сделать что-то достойное. Для достойного правителя.
Она говорила просто, без красивых слов, но от этого её речь была сильнее любой придворной льстивости.
— Эта секира не для битв, — продолжила она. — Хотя в бою она послужит верно. Это символ. Символ того, что даже простой кузнец может создать что-то великое, если живёт в великой империи.
Томас молчал, глядя на оружие. Потом медленно поднял взгляд на женщину.
— Я приму этот дар. Но знай: ты создала не просто символ. Ты создала напоминание. Напоминание мне самому, что империя — это не дворцы и армии. Это такие люди, как ты. Мастера. Труженики. Люди, которые создают, а не разрушают.
Он повесил секиру на стену за троном — на видное место.
— Она будет висеть здесь. И каждый, кто войдёт в этот зал, увидит её. И будет знать: в Персидской империи ценят не только мечи воинов, но и молоты кузнецов.
Хариядеви поклонилась низко, и Томас видел — на её глазах блестели слёзы.
Она ушла молча, но с гордо поднятой головой.
А секира осталась на стене. И висела там до последних дней правления Томаса.
Глава десятая. Падение Фракесии
13 февраля 1155 года герцогство Фракесия приняло вассалитет Персии.
Это произошло почти без борьбы. Герцог Фракесийский, старый военачальник по имени Константин, видел, что случилось с Оптиматами. Он видел персидские армии, стоящие у его границ. Он слышал вести с севера — скандинавы продвигались всё дальше на юг.
Выбор был прост: присоединиться к империи добровольно или быть завоёванным.
Константин выбрал первое.
Он прибыл в лагерь Бега Гюндуза с небольшой свитой — без армии, без угроз, просто как проситель.
— Я готов признать власть вашего императора, — сказал он без предисловий. — При условии, что мои люди сохранят свои земли и права.
Бег Гюндуз протянул ему договор, уже подготовленный писцами.
— Читайте. Всё, что вы просите, здесь есть.
Константин читал долго, вдумчиво. Потом поднял глаза.
— Вы даёте больше, чем я ожидал. Почему?
— Потому что император понимает: империя, построенная на страхе, рухнет при первой же буре. А империя, построенная на справедливости... может стоять вечно.
Константин усмехнулся.
— Вечно — это громко сказано. Но... — он взял перо. — Я попробую поверить.
И подписал.
Фракесия стала вторым греческим вассалом Персии.
Но остальные греческие государства увидели в этом не мудрость, а угрозу.
17 марта 1156 года в Ахваз прибыл гонец из Афин. Он принёс объявление войны.
Все греческие страны — Эфес, Хоны, Афины, Эллада — объединились против Персии. Их обвинение было простым: Томас насильственно вассализировал Оптиматы и Фракесию.
Томас лично принял гонца.
— Насильственно? — переспросил он с ледяным спокойствием. — Герцог Иоанн сам попросил помощи. Герцог Константин сам подписал договор. Где здесь насилие?
Гонец, молодой грек с горящими глазами, выпрямился.
— Ваши армии стояли у их границ! Они не имели выбора! Это не добровольность — это угроза!
— Значит, предложение защиты — это угроза? — Томас встал с трона. — Хорошо. Передай своим господам: если они хотят войны — они её получат. Но пусть знают: я предлагал мир. Я предлагал справедливость. Они выбрали меч.
Гонец поклонился и вышел.
Томас повернулся к своим советникам.
— Мобилизуйте армию. Собирайте флот. Греки хотят войны — пусть получат её. Но запомните: когда мы победим — а мы победим — мы не уничтожим их. Мы вассализируем. Потому что нам нужны союзники, а не мёртвые земли.
Началась Греко-персидская война.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Война за Элладу
Глава одиннадцатая. Падение городов
Греко-персидская война началась весной 1156 года и разгорелась с яростью, которую Томас не предвидел.
Греки сражались отчаянно. Они знали: это последний шанс сохранить независимость. После падения Константинополя, после того как скандинавы растоптали тысячелетнюю Ромейскую империю, греческие государства цеплялись за свободу, как утопающий за обломок корабля.
Но персидская армия была сильнее, опытнее, лучше организована.
Эфес пал первым.
Это был богатый портовый город, некогда один из величайших центров античного мира. Здесь проповедовал апостол Павел, здесь стоял храм Артемиды — одно из семи чудес света. Теперь от храма остались лишь руины, но город всё ещё жил, дышал, торговал.
Бег Гюндуз подошёл к стенам Эфеса в начале лета. Город отказался открыть ворота.
Началась осада.
Она длилась месяц. Персидские инженеры возвели осадные башни, подвели тараны к воротам, начали подкоп под стены. Защитники Эфеса отбивались яростно — лили кипящее масло, метали камни из катапульт, совершали вылазки по ночам.
Но в конце концов стены не выдержали.
Персидские войска ворвались в город на рассвете.
Бег Гюндуз въехал в Эфес верхом, в окружении своих телохранителей. Улицы были пусты — жители попрятались в домах, ожидая резни.
Но резни не последовало.
Военачальник приказал собрать городской совет. Когда перед ним предстали старейшины — перепуганные, готовые к смерти, — он сказал коротко:
— Император предлагает вассалитет. Вы сохраните своё самоуправление, свои традиции, свою веру. Персидский гарнизон разместится в цитадели — для вашей же защиты. Налоги будут умеренными. Взамен вы признаёте власть Томаса Сельджука.
Старейшины переглянулись. Один из них, седобородый грек в дорогих одеждах, осмелился спросить:
— А если мы откажемся?
Бег Гюндуз посмотрел ему в глаза.
— Тогда я сожгу этот город дотла, а вас продам в рабство. Но я надеюсь, что вы мудрее.
Молчание длилось минуту.
Потом старейшина медленно опустился на колени.
— Мы принимаем.
Эфес стал вассалом Персии.
Хоны пали следующими.
Это было маленькое герцогство в глубине Анатолии, зажатое между горами и морем. Его правитель, молодой герцог по имени Михаил, был горяч и неопытен. Он поклялся сражаться до последнего.
И сражался.
Когда персидская армия подошла к его столице, Михаил лично возглавил оборону. Он стоял на стенах, подбадривал солдат, сам метал копья во врагов. Когда стены были пробиты, он сражался на улицах. Когда улицы были потеряны, он заперся в цитадели с последней сотней воинов.
Бег Гюндуз мог бы взять цитадель штурмом. Но это стоило бы сотен жизней — и персидских, и греческих.
Вместо этого он послал герцогу письмо.
«Ты сражаешься храбро. Ты заслужил уважение. Но твои люди умирают напрасно. Сдайся с честью — и я сохраню твою жизнь и титул. Ты останешься герцогом Хон, но под защитой империи».
Михаил читал письмо долго. Потом посмотрел на своих воинов — измождённых, раненых, истощённых.
Он вышел из цитадели с мечом в руках и воткнул его в землю у ног Бега Гюндуза.
— Я сдаюсь. Но пусть история запомнит: я сдался не из страха. Я сдался, чтобы мои люди не умирали зря.
Бег Гюндуз поднял меч и вернул его герцогу.
— Носи его с честью. Ты всё ещё герцог Хон. Просто теперь у тебя есть союзник.
Михаил не ответил. Но он взял меч.
25 декабря 1156 года, в день Рождества Христова, пали Афины.
Это был самый тяжёлый удар для греков. Афины — колыбель демократии, город Перикла и Сократа, символ эллинской культуры. Потерять Афины означало потерять саму душу Греции.
Город защищался отчаянно. Философы и поэты брали в руки оружие. Женщины носили камни на стены. Даже дети помогали — разносили воду и стрелы защитникам.
Но персидская армия была неумолима.
Когда стены были пробиты, началась резня — не по приказу Бега Гюндуза, но потому что солдаты, озлобленные долгой осадой, вырвались из-под контроля.
Военачальник лично въехал в центр города и начал восстанавливать порядок. Он приказал казнить троих своих солдат, которых поймали за грабежом храма. Остальные быстро образумились.
К вечеру в городе воцарилась тишина.
Бег Гюндуз стоял на Акрополе, глядя на Афины, раскинувшиеся внизу. Древние колонны Парфенона возвышались над городом, как призраки ушедшего величия.
— Прости меня, — тихо произнёс он на греческом. — Я пришёл спасать, а не разрушать. Но война... война не спрашивает о намерениях.
Афины приняли вассалитет.
Три великих греческих города — Эфес, Хоны, Афины — склонились перед Персией.
Оставалась только Эллада.
Глава двенадцатая. Весть с севера
2 мая 1157 года, когда персидская армия готовилась к последнему штурму, в ставку Бега Гюндуза ворвался гонец из Ахваза.
Он скакал без остановки трое суток, загнав трёх лошадей. Его лицо было серым от усталости, глаза безумными.
— Где император? — выдохнул он. — Мне нужно к императору!
— Император в Ахвазе, — ответил офицер. — Что случилось?
— Тогда... тогда к канцлеру! Немедленно!
Гонца доставили к главному канцлеру империи, который находился при армии. Тот принял его в своём шатре.
— Говори.
— Скандинавской империи больше нет! — выпалил гонец.
Канцлер замер.
— Что?
— Её... её больше нет! Она пала!
Канцлер схватил гонца за плечи.
— Кто её победил? Кто смог одолеть Колля Богатея?
Гонец судорожно сглотнул.
— Никто. Она не пала в бою. Она... сменила название. Теперь это Священная Римская империя.
Тишина.
Канцлер медленно опустился на стул.
— Что... как это возможно?
— Я не знаю деталей. Говорят, Колль принял христианство. Говорят, Папа короновал его императором. Говорят... говорят, он теперь не викинг, а римский цезарь.
Канцлер схватил перо и бумагу и начал лихорадочно писать.
— Собрать мне совет. Немедленно. И послать срочное сообщение императору.
Когда весть дошла до Томаса, он сидел в своём кабинете, разбирая донесения с фронта.
Главный канцлер вошёл без стука — чего никогда не делал.
— Мой повелитель... — его голос дрожал. — Скандинавской империи больше нет.
Томас оторвался от бумаг.
— Как это «нет»?
— Она сменила название. Теперь это Священная Римская империя. Колль принял христианство и получил корону из рук Папы.
Томас медленно поднялся. Его лицо побледнело.
— Как это «нет»? Кто смог её одолеть?
— Никто, мой господин. Она не пала. Она... преобразовалась. Колль теперь не язычник-викинг. Он христианский император. Наследник Карла Великого.
Томас стоял молча. В его голове проносились тысячи мыслей.
Скандинавская империя была понятна. Это были варвары-завоеватели. С ними можно было воевать. Их можно было ненавидеть.
Но Священная Римская империя...
Это меняло всё.
Если Колль теперь христианский император, признанный Папой... значит, он легитимен. Значит, война с ним — это не война с варварами. Это война с самим христианским миром.
А Персидская империя, несторианская по вере, уже считалась еретической в глазах Рима и Константинополя.
— Отправить обращение Папе, — хрипло произнёс Томас. — Немедленно. Я хочу знать, что происходит. Я хочу объяснений.
— Будет исполнено, мой господин.
Канцлер вышел, а Томас остался стоять у окна.
Мир изменился. И он не знал, к лучшему это или к худшему.
Но одно было ясно: буря, которую он пытался остановить, только усилилась.
Глава тринадцатая. Последний бастион
18 сентября 1157 года пала Эллада.
Это было последнее независимое греческое государство. Его правитель, архонт Феодор, был стар и мудр. Он видел, как пали все его соседи. Он знал: сопротивление бесполезно.
Когда персидская армия подошла к границам Эллады, Феодор лично выехал ей навстречу — без армии, без свиты, только с белым флагом.
Бег Гюндуз встретил его на дороге.
Два человека — молодой персидский военачальник и старый греческий правитель — сидели верхом, глядя друг на друга.
— Ты пришёл сдаваться? — спросил Бег Гюндуз.
— Я пришёл договариваться, — ответил Феодор. — Эллада не будет сражаться. Мы видели, что случилось с Афинами. Мы не хотим крови. Но мы хотим гарантий.
— Говори.
— Мы признаём вассалитет. Но наши законы остаются неприкосновенными. Наши храмы — неприкосновенны. Наши школы философии — неприкосновенны. Эллада — это не просто земля. Это культура. Если вы её уничтожите, вы уничтожите то, что делает Грецию Грецией.
Бег Гюндуз слушал внимательно.
— Император не разрушает культуры. Он их объединяет. У тебя мое слово: Эллада сохранит всё, что ты назвал. И даже больше — император вложит деньги в восстановление ваших школ и библиотек.
Феодор долго смотрел ему в глаза, ища ложь. Не нашёл.
— Хорошо. Я подпишу договор.
И подписал.
Эллада стала последним греческим государством, принявшим вассалитет Персии.
10 октября 1157 года Томас официально одержал победу в Греко-персидской войне.
Он не присоединил греческие земли к империи напрямую. Он вассализировал их — каждое государство сохранило своего правителя, свои законы, свою идентичность.
Но все они теперь были под защитой персидского орла.
В день победы Томас созвал имперский совет.
— Господа, — начал он, — мы выиграли войну. Но это не повод для триумфа. Греки сражались за свою свободу — и мы должны уважать это. Поэтому я издаю следующие указы.
Он развернул свиток.
— Во-первых, все греческие вассалы получают право на самоуправление. Имперская администрация не вмешивается в их внутренние дела, если они не нарушают законов империи.
— Во-вторых, греческий язык признаётся официальным языком империи наравне с персидским и арабским.
— В-третьих, все православные и католические храмы на территории греческих земель неприкосновенны. Никаких гонений по религиозному признаку.
Несколько советников переглянулись. Один из них, старый военачальник, осмелился возразить:
— Мой повелитель... не слишком ли мы щедры? Они проиграли войну. Обычно победитель диктует условия.
Томас посмотрел на него холодно.
— Мы победили их армии. Но мы не победим их сердца, если будем вести себя как завоеватели. Я строю империю, которая будет стоять века. А такие империи строятся не на страхе, а на уважении.
Советник замолчал.
Глава четырнадцатая. Рождение новой культуры
12 октября 1157 года главный канцлер снова пришёл к Томасу — но на этот раз с хорошими новостями.
— Мой повелитель, в империи произошло нечто удивительное.
Томас поднял взгляд от бумаг.
— Говори.
— Наши учёные и писцы зафиксировали появление новой культуры. Они назвали её турко-афганской.
Томас нахмурился.
— Новой культуры? Объясни.
Канцлер развернул карту империи.
— Видите, мой господин, из-за масштабов нашей державы люди теперь могут свободно путешествовать по всей территории. Персидские купцы торгуют в Египте. Афганские учёные преподают в Ахвазе. Турецкие ремесленники работают в Греции. И постепенно... культуры начали смешиваться.
Он достал несколько свитков.
— Вот тексты на новом диалекте — смесь персидского, турецкого и арабского. Вот образцы новой архитектуры — персидские арки с греческими колоннами. Вот музыкальные инструменты — арабская лютня с персидской настройкой.
Томас слушал, завороженный.
— И самое главное, — продолжал канцлер, — они не воюют. Обычно именно разность культур приводит к разладу. Но здесь... здесь они сливаются. Создают что-то новое.
Томас откинулся в кресле. На его лице появилась редкая для него улыбка.
— Это... это прекрасно. Это именно то, о чём я мечтал. Империя, где персы, греки, арабы, турки, афганцы — все живут вместе. Не просто рядом, а вместе. Создают общую культуру.
Он посмотрел на канцлера.
— Поддержать это. Выделить средства на создание школ, где будут учить на всех языках. Открыть библиотеки, куда будут собирать книги со всех концов империи. Пусть эта новая культура расцветает.
— Будет исполнено, мой господин.
Канцлер сделал паузу, потом добавил тише:
— Но есть ещё кое-что, о чём я должен напомнить вам.
Томас насторожился.
— Говори.
— Вашему старшему сыну через два года исполнится шестнадцать. А значит... у вас осталось два года, чтобы править. После вы обязаны будете провести выборы.
Тишина.
Томас медленно встал и подошёл к окну.
Два года. Всего два года осталось у него на троне.
Он построил величайшую империю в мире. Он объединил народы, остановил войны, создал справедливые законы. Но закон есть закон — даже для императора.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Я не забыл.
Он повернулся к канцлеру.
— Два года. За два года мы должны укрепить границы, подготовить флот, убедиться, что империя выстоит, когда меня не станет. Потому что выборы... выборы могут всё изменить.
— Народ выберет того, при ком империя процветала, — сказал канцлер. — А при вас она процветает.
— Или выберет того, кто обещает больше золота и меньше войн, — горько усмехнулся Томас. — Демократия — опасная вещь. Но справедливая. И я не нарушу закон, который сам установил.
Он вернулся к столу.
— Два года, — повторил он. — Значит, нужно работать так, будто это последние два года моей жизни.
Глава пятнадцатая. Вице-королевство Эллада
10 ноября 1157 года Томас издал указ о создании вице-королевства Эллада.
Это была ключевая административная реформа. Все греческие территории — Оптиматы, Фракесия, Эфес, Хоны, Афины, Эллада — объединялись под единым управлением с центром в Афинах.
Но самое важное: регион полностью отдавался под управление грекам.
Вице-королём был назначен архонт Феодор — тот самый старик, который первым согласился на вассалитет без боя. Мудрый, уважаемый, знающий свой народ.
На церемонии назначения, которая прошла в восстановленном афинском Акрополе, Томас лично вручил ему хартию.
— Ты будешь править Элладой от моего имени, — сказал император. — Но править по своим законам, по своим традициям. Империя даёт тебе защиту и свободу. Используй их мудро.
Феодор принял хартию обеими руками.
— Я клянусь, мой господин, что Эллада будет процветать. И что греческий народ никогда не забудет вашего милосердия.
Томас кивнул.
— Я не жду благодарности. Я жду результатов.
Но внутри он чувствовал удовлетворение. Это было правильное решение.
В тот же день Томас приказал создать официальные гербы для всех новых регионов империи.
Каждое вице-королевство должно было иметь свой герб — символ, отражающий его историю, культуру, идентичность.
Для Африки — золотой лев на зелёном поле, символизирующий силу и плодородие.
Для Эллады — синий щит с серебряной совой — символом мудрости Афины.
Для Армении — красный орёл на фоне гор.
Для Месопотамии — золотая пальма у реки.
Каждый герб был тщательно продуман. Это была не просто геральдика — это было послание: вы часть империи, но вы не потеряли свою идентичность.
Когда гербы были готовы, их торжественно вручили вице-королям на специальной церемонии в Ахвазе.
— Эти знаки, — сказал Томас, обращаясь к собравшимся, — символизируют наше единство в многообразии. Персидская империя — это не одна нация. Это семья наций. И каждая из вас имеет своё лицо, свой голос, своё достоинство.
Зал взорвался аплодисментами.
ЭПИЛОГ
На пороге перемен
Зима 1157 года была на удивление мягкой.
Томас стоял на балконе своего дворца в Ахвазе, глядя на город, раскинувшийся внизу. Огни в окнах, дым из труб, далёкий шум базара. Жизнь, кипящая и неостановимая.
Рядом с ним стоял его старший сын — юноша четырнадцати лет, высокий, с тёмными волосами и пытливым взглядом.
— Отец, — тихо спросил мальчик, — правда, что через два года ты оставишь трон?
Томас не сразу ответил.
— Правда.
— Но почему? Ты великий император! Народ тебя любит! Зачем уходить?
Томас улыбнулся.
— Потому что закон важнее любого человека. Даже императора. Я установил этот закон, чтобы не было тиранов. Чтобы власть не застаивалась в одних руках. И если я сам его нарушу... какой я тогда правитель?
Мальчик задумался.
— А если народ выберет не нашу династию?
— Тогда я уйду с миром, — спокойно ответил Томас. — И буду надеяться, что новый правитель будет мудрее меня.
Сын посмотрел на отца с восхищением и страхом одновременно.
— Я боюсь, отец. Я боюсь, что не смогу быть таким, как ты.
Томас положил руку ему на плечо.
— Ты не должен быть таким, как я. Ты должен быть собой. И помнить одно: империя — это не земли и армии. Империя — это люди. Пока ты служишь людям, а не себе... ты будешь достойным правителем.
Они стояли молча, глядя на город.
Где-то далеко, на севере, Священная Римская империя продолжала расширяться. Колль, некогда язычник-викинг, теперь христианский император, благословлённый Папой. Угроза не исчезла. Она просто сменила лицо.
Но здесь, в Персии, была надежда.
Империя, построенная не на завоевании, а на справедливости. Не на страхе, а на уважении. Не на единстве силой, а на единстве выбором.
Томас знал: два года — это мало. Слишком мало, чтобы завершить всё, что он задумал.
Но он сделает всё, что в его силах.
Потому что он был не просто императором.
Он был слугой своего народа.
И этого уже никто не мог у него отнять.