Появление дамского магазина на страницах романа "Мастер и Маргарита" не должно удивлять. Дьявол – соблазнитель. Кого проще соблазнить? Женщину – об этом сказано в Библии. Чем соблазнить? Ну не яблоком же – это даже в Эдеме непонятно как сработало. Одеждой, украшениями и косметикой (к её изобретению причастен Азазелло). А уж в советских реалиях…
Сцена женского магазина в варьете разумеется связана с библейским сюжетом и, разумеется, его пародирует – на этом построена вся линия Воланда в романе.
В Библии, как мы помним, сатана подталкивает Еву попробовать яблока добра и зла, она пробует, даёт Адаму, после чего они… одеваются. В булгаковском тексте дамы, по идее, сами должны знать о зле и добре (но не знают, ибо Бог этот город покинул), а потому легко ведутся на дьявольское искушение и, в результате, оказываются раздетыми.
Само интересное, что им ведь предлагается вроде бы честная сделка – они обменивают свою собственную ношенную одежду (возможно даже новую и возможно даже импортную), на новую французскую. Но дьявол всегда обманет… Даже котёнка нельзя просто так брать с рук – нужно внести хоть символическую, но плату. Эта традиция не просто так возникла. Интересно, если бы хоть кто-то из женщин сообразил бы заплатить за обмен хотя бы копейку, что бы случилось? Булгаков этого не описал, и мы этого не знаем.
Почему магазин французский тоже понятно – Париж и сейчас остаётся центром европейской моды, хотя его блеск и поблёк несколько. А в интербеллум Париж был центром не просто моды, а цивилизации как таковой – Лондон был всего лишь финансовым центром, а Нью-Йорк – заокраинным Западом. Chanel No. 5 появились в Париже в 1921 году, а концепция "маленького чёрного платья" там же в 1926-м – какие ещё вам ещё нужны доказательства?
Лично для Булгакова Париж и вовсе был городом мечты, куда он рвался всю жизнь и куда так и не попал. Вот что он писал брату Николаю в январе 1933 года:
"Ты меня очень обязал бы, если бы выбрал свободную минуту для того, чтобы, хотя бы бегло, – глянуть на памятник Мольеру (фонтан Мольера), улица Ришелье. Мне нужно краткое, но точное описание этого памятника в настоящем его виде по следующей примерно схеме:
Материал, цвет статуи Мольера.
Материал, цвет женщин у подножья.
Течёт ли вода в этом фонтане (львиные головы внизу).
Название места (улиц, перекрёстка в наше время, куда лицом обращён Мольер, на какое здание он смотрит)".
Ну а по поводу французской моды писала в дневнике Елена Сергеевна 17 сентября 1937 года, в связи с только что завершившейся поездкой труппы МХАТа в Париж (это ей рассказала сестра – Ольга Бокшанская, секретарь В.И. Немировича-Данченко):
"Наши актрисы некоторые по полнейшей наивности купили длинные нарядные ночные рубашки и надели их, считая, что это – вечерние платья. Ну, им быстро дали понять..."
Этот момент присутствует и в романе – "со сцены текли счастливицы в бальных платьях, в пижамах с драконами, в строгих визитных костюмах". Шёлковые пижамы в китайском стиле ("с драконами") в 1930-е годы могли быть домашней одеждой, в которой можно было встречаться с близкими знакомыми, но для ношения на улице они, безусловно, не предназначались, так же, как и бальные платья.
Следует отметить, что эта история потом повторялась неоднократно – так было в 1939-40 годах в Западной Украине и Белоруссии, в Прибалтике. В 1944-45 – в Восточной Европе и Германии. Да даже и в 90-х, когда девушки носили европейское нижнее бельё как летнюю верхнюю одежду (иногда даже зная его назначение, но следуя актуальной моде).
Источником сценки булгаковеды считают написанный в 1898 году рассказ Александра Амфитеатрова "Питерские контрабандистки", в котором на дому одной из известных контрабандисток действует подпольный магазин модного женского платья, незаконно ввезённого в Россию.
Ещё ближе к первоисточнику эта сценка описывается в пьесе "Зойкина квартира", правда там всё наоборот – продаётся не одежда, а сами модели. Характерный для Булгакова пример того, как можно совершенно по-разному обыгрывать одну и ту же сценку.
Дамский магазин от редакции к редакции расширялся, приобретал всё больший размах. Для примера – как выглядела сценка в черновиках 1934-36 годов:
"- Таперича, граждане, мы открываем магазин!
Клетчатый вдруг всю сцену осветил разноцветными огнями, и публика увидела ослепительные дамские платья разных цветов, отражающиеся в громадных зеркалах, опять-таки неизвестно откуда взявшихся.
Сладко ухмыляясь, клетчатый объявил, что производит обмен старых дамских платьев на парижские модели и притом совершенно бесплатно.
Колебание продолжалось около минуты, пока какая-то хорошенькая и полная блондинка, улыбаясь улыбкой, которая показывала, что ей наплевать, не последовала из партера по боковому трапу на сцену.
- Браво! – вскричал Фагот и тут же развернул широчайший чёрный плащ, блондинка скрылась за ним, из-за плаща вылетело прежнее блондинкино платье, которое подхватил кот, и эта блондинка вдруг вышла в таком туалете, что в публике прокатился вздох, и через секунду на сцене оказалось около десятка женщин.
- Я не позволяю тебе! – послышался придушенный мужской голос в партере.
- Дурак, деспот и мещанин! Не ломайте мне руку! – ответил придушенный женский голос.
Кот не успевал подхватывать вылетающие из-за плаща прежние старенькие платьица, комкать их.
Через минуту на сцене стояли десять умопомрачительно одетых женщин, и весь театр вдруг разразился громовым аплодисментам.
Тут клетчатый потушил огни, убрал зеркала и объявил зычно, что всё продано".
Начнём с тобой, что в окончательной редакции объём сценки увеличился примерно в четыре раза (1300 до 5150 знаков с пробелами).
Гораздо богаче стал язык. Например, первая же фраза выглядит так:
"- Таперича, когда этого надоедалу сплавили, давайте откроем дамский магазин!"
Казалось бы, всего четыре слова, но фраза заиграла другими красками – не просто объявление очередного номера труппы бродячих чертей-комедиантов, а увязка с предыдущим эпизодом (ну и с намёком, что если бы надоедалу не сплавили, то магазин мог бы и не открыться).
Опять же – выставка платьев дополняется сотнями туфель и шляп, горами и грудами сумочек и футляров с губной помадой, что само по себе производит впечатление исключительного, буквально волшебного богатства магазина. Кстати, датирующий момент, замеченный историком моды Асей Аладжаловой:
"В 1931 году Vogue провозглашает смену тренда: теперь глубокий клош (модель женской шляпы – Авт.) объявляется устаревшим, на смену приходят маленькие шляпки, надвинутые на левый глаз".
Увеличилось число задействованных персонажей – к Фаготу присоединились Гелла и Бегемот, что вполне естественно, учитывая огромный ассортимент магазина и потенциально очень большое количество покупательниц.
Интересно комментирует этот момент Аладжалова:
"Гелла одета в чёрное вечернее платье – в то время как продавщица модного дома должна носить строгую чёрную униформу. Это несоответствие костюма роли вносит путаницу в восприятие всей сцены. Своим неподходящим видом Гелла в вечернем платье и Бегемот, повесивший для важности на шею сантиметровую ленту, дают сигнал опасности, призывают не верить им, указывают на "невсамделишность" магазина".
Правда, тут надо помнить, что сценка сама происходит во время эстрадной программы в здании цирка, в рамках "магии с разоблачением" – ну, казалось бы, сколько ещё должно быть сигналов относительно "невсамделишности" происходящего?
Булгаков отлично знает – сколько не вставляй, всё равно будет мало. Примером может служить "малороссийская оперетка" (не только 1917-19, но и 2014 года), которая, при всей откровенной театральности оказалась достаточно убедительной. Вспомним, хотя бы, типичный момент почти всех постановочных майданов – публикация в СМИ фотографии жертвы произвола правоохранителей (обычно – симпатичной девушки), которая потом с некоторым недоумением заявляла, что она вполне жива. Такой эпизод был и в 2013 году, потому уже перешли к отстрелу активистов, которым, конечно, жизнь никто не возвращал…
Полную блондинку заменила "какая-то брюнетка" (что, вероятно, что-то означало, но вряд ли мы угадаем – возможно писатель намекал на каких-то своих знакомых, но возможно и то, что такой вариант ему больше понравился на глаз и слух).
Убрана несколько фривольная (хотя наверняка вполне жизненная – мы же помним "примерочные" на вещевых рынках 90-х годов) сценка с переодеванием прямо на сцене и выбрасыванием платья. В окончательной версии покупательницы переодеваются в отдельном помещении и помогает им не Коровьев, а Гелла. Это больше соответствует обстановке модного салона.
Ну и количество переодевшихся женщин в окончательной версии не упоминается, но чисто языковыми инструментами создаётся впечатление, что их очень много – просто толпы буквально… Почему это сделано тоже в общем понятно – десять женщин, да ещё в конце выстраивающихся на сцене, слишком уж похожи на обычную цирковую "подсадку" (тем более, что и в ранней редакции Парчевского подозревают в том, что он находится в сговоре с Коровьевым).
Спародирована сценка с мужчиной – в то время как один не пускает жену на сцену, другой, напротив, сам бежит на сцену, чтобы получить подарок для больной гриппом жены (очень трогательно, хотя о том, что подарок действительно предназначен для жене, мы знаем со слов самого персонажа).