Небо над степью в этот час было похоже на выцветшую шерстяную ткань — высокое, белесое, прошитое редкими стежками облаков. Они, ленивые и тягучие, таяли по краям, растворяясь в бледной синеве. С запада накатывал ленивый ветер, неся с собой запах полыни, сухой земли и дальнего дыма. Он шевелил верхушки ковыля, заставлял тихо постукивать о шесты растяжки шатров и мягко вздымал серо-коричневые полотнища войлока. Стойбище раскинулось в широкой долине, будто стадо каменных грибов, выросших из земли: десятки юрт, больших и малых, теснились друг к другу, образуя причудливый узор улиц и тупиков.
История великого воина Эртугрула была эпично представлена в историческом сериале "Воскрешение: Эртугрул". А если бы существовала книга, повествующая о судьбе Эртугрула и его семьи, о его воинах, племени Кайи? Попробуем же представить, как бы это выглядело. Здесь публикуется цикл рассказов, основанный на сериале про Эртугрула. Это художественная интерпретация, отображающая основные события сюжета. Здесь нет цели в точности пересказать все детали. Скорее это повествование в стиле легенды или романа, которое позволяет погрузиться в своеобразную и неповторимую атмосферу средневековых анатолийских степей и их обитателей, заглянуть в глаза и в душу любимых персонажей.
*********************
Дымки из очагов, тонкие и прямые, медленно тянулись вверх, сливаясь с небом. На самом горизонте, где степь встречалась с небосводом, лежала прозрачная, золотистая полоса — напоминание о солнце, скрывшемся за неожиданно набежавшими тучами.
После разговора со старухой Айтолун застыла на месте, будто её ударили между лопаток. Обычная суета стойбища — стук топоров, голоса женщин, смех детей — налетела на неё и отскочила, словно от каменной глыбы. Внутри же всё дрожало, как лист на осеннем ветру. Проклятая старуха. Пришла, как голодная собака на знакомый запах, не думая о последствиях.
К ней мягко, почти бесшумно, приблизилась Гонджагюль. Она уловила смятение тётки ещё издалека, по непривычной скованности её плеч.
— Тётя, ты в порядке?
Айтолун повернула к ней лицо. В глазах, обычно холодных и уверенных, плавала растерянность, как пыль в луже после дождя.
— Старая гадина, пришла сюда! — вырвалось у неё шёпотом, густым от злости и страха. Она инстинктивно оглянулась, проверяя, не приковал ли чей взгляд её внезапную бледность.
Гонджагюль слегка наклонила голову, её взгляд стал пристальным и острым, как шило. Она не удивилась.
— Я говорила, что она тебя в покое не оставит. — В её голосе не было упрёка, только плоская констатация, от которой становилось ещё холоднее. — Я поговорю с ней.
Эти слова повисли в воздухе между ними. Айтолун впилась взглядом в лицо племянницы, ища в нём подтверждения, опоры. Гонджагюль выдержала этот взгляд спокойно. В её карих глазах читалась не просто готовность помочь, а нечто большее — понимание, что такие разговоры ведутся не словами, а иными аргументами. И что она эти аргументы найдёт.
Короткая, почти незаметная дрожь пробежала по спине Айтолун. Она кивнула, один резкий кивок, больше похожий на судорогу.
Больше ничего не было нужно говорить. Гонджагюль ответила лёгким движением ресниц — всё понятно. Её лицо снова стало гладким и безмятежным, как поверхность лесного озера в безветренный день. Она повернулась и неторопливой, но твёрдой походкой направилась не к мастерским, а к окраине стойбища, туда, где дорога уходила в поля и перелески. Её платье не развевалось — оно мягко колыхалось вокруг стройных ног, скрывая решительность каждого шага. Она шла не просто поговорить. Она шла на охоту.
Айтолун смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом. Пальцы её медленно разжались, она лишь сейчас почувствовала, как впились ногти в ладони. Она сделала глубокий вдох, втягивая знакомые запахи дыма, шерсти и земли. Нужно было приходить в себя. Вернуть на лицо привычную маску деловитости. Она резко обернулась и пошла обратно к ткацким станкам, её шаги отстукивали чёткий ритм, который должен был заглушить стук собственного сердца. Но в ушах ещё звенел хриплый голос из прошлого, и где-то далеко, у подножия холма, одна старая женщина ждала милостыни, не зная, что вместо денег к ней идёт тихая и беспощадная расплата.
*******
День повис над землёй тяжёлым маревом. Воздух струился над раскалёнными камнями, искажая очертания дальних холмов. В ложбине, куда ушла старая женщина, стояла густая духота, пропитанная запахами. Нежные ноты клевера смешивались со сладковатым, пыльным ароматом чабреца и смолистым дыханием можжевельника. Но сильнее всего чувствовался приторно-медовый запах цветущего шиповника — будто сама степь в зное вспотела этими густыми духами.
Гонджагюль двигалась за старухой легко и бесшумно, как тень от плывущей тучи. Её ноги в тонких сапожках знали каждую твёрдую кочку, обходили сухие ветки, готовые хрустнуть. Она уже почти настигла свою цель, когда краем глаза уловила движение чуть левее. За другим кустом, пригнувшись, затаилась Сельджан. Гонджагюль замерла, слившись с узкой тенью от дикой сливы. Теперь она наблюдала за обеими.
Старуха, дойдя до полузасохшего родника, обросшего колючками, с облегчением сбросила узелок и присела на камень. Она ещё не успела перевести дух, как из-за куста выпрямилась Сельджан.
– Кто ты такая? – хрипло спросила старуха, щурясь на незнакомку. Глаза её, глубоко сидящие в сетке морщин, быстро обежали фигуру Сельджан, оценивая наряд и осанку.
– Дочь Сулейман-шаха, Сельджан.
Лицо старухи изменилось, в нём промелькнуло что-то узнающее, даже ехидное.
– Я знала твоего настоящего отца. Этого тирана, который натравливал брата на брата. Слышала, что и ты не отстаёшь от него. Но дервиш, пришедший с запада, образумил тебя. Ты раскаялась. Это правда?
Сельджан не дрогнула. В её зелёных глазах лишь вспыхнул холодный огонёк.
– Твои старые уши очень хорошо слышат.
– Абсолютно всё, – с горькой усмешкой ответила женщина. – А сейчас убирайся. Твоё любопытство пахнет бедой.
Но Сельджан не сдвинулась с места.
– Айтолун… почему так испугалась?
Старуха медленно вытерла пот со лба потрёпанным рукавом.
– За всё нужно платить...
Молчание повисло между ними, густое, как полуденный зной. Потом Сельджан решительным движением сняла с шеи ожерелье – медные подвески с тонкой чеканкой. Протянула его.
Из-за куста Гонджагюль чуть прищурилась. Её пальцы непроизвольно сжали край платья.
Старуха взяла ожерелье, взвесила на мозолистой ладони и фыркнула.
– Этот секрет стоит намного дороже этой медной побрякушки.
– Я могу дать больше, – голос Сельджан звучал твёрдо, без дрожи. – Расскажи мне!
Старуха оглянулась, будто проверяя, не нависли ли с неба чужие уши. Потом наклонилась ближе, и её шёпот прозвучал как шипение змеи в сухой траве:
– Она легла в постель господина Коркута задолго до смерти его жены. Что ещё?
Это уже давно витало в воздухе. Все шептались, да только вслух сказать боялись, что Айтолун нашла дорожку в шатёр главы племени ещё при жизни его жены, матери Тугтекина.
Сельджан вдохнула резко, будто её ударили в грудь. В её глазах вспыхнуло не только отвращение, но и жадное, неутолимое желание докопаться до корня.
– Расскажи ещё!
– Заплати до наступления ночи, – отрезала старуха, пряча ожерелье за пазуху. – Тогда, может быть, расскажу, как умирала прежняя хозяйка.
– Жди здесь, – бросила Сельджан, уже разворачиваясь, чтобы бежать в стойбище.
Старуха глухо рассмеялась.
– Куда я пойду? Только в преисподнюю...
Она откинулась на камень, закрыв глаза, не подозревая, что за ней с холодным вниманием наблюдали из укрытия. Сельджан, подхватив подол, быстро зашагала прочь, в сторону дымков стойбища. Гонджагюль же не шелохнулась, лишь её глаза, тёмные и неотрывные, как у хищной птицы, медленно перевели фокус с удаляющейся спины Сельджан на сидящую старуху. Ветер шевельнул ветки шиповника, осыпая рядом с ней несколько алых лепестков. Они упали на землю бесшумно, как первые капли будущей грозы.
Когда шаги Сельджан окончательно затихли в отдалении, Гонджагюль вышла из-за кустов. Она двигалась не спеша, словно просто шла по своим делам, её лицо было спокойно и пусто. Старуха, задремавшая у камня, шевельнула бровью, услышав шорох. Она вскочила с места, увидев эту женщину . Напористая и быстрая племянница Айтолун осыпала старуху градом бранных слов. В то же время, не давая опомниться путнице, Гонджагюль наступала на неё, теснила.
Удар был точным, сильным и тихим. Тяжёлый, окованный медью сосуд для воды, подобранный тут же, у родника, глухо стукнул по виску. Женщина осела беззвучно, как подкошенный сноп, и её голова с коротким, сухим звуком ударилась о край выступающего из травы камня.
Гонджагюль на мгновение замерла, прислушиваясь. Криков не было. Только жужжание пчёл в шиповнике да далёкий пересвист сусликов в степи. Она наклонилась, проверила пульс у основания шеи. Ничего...
Без лишних усилий, будто сдвигая с дороги пустой бурдюк, она подкатила ногой бездыханное тело к краю неглубокого оврага, промытого весенними водами. Ещё один точный толчок – и оно съехало вниз, завалившись меж корней и прошлогоднего бурьяна. Вслед полетел узелок и тот самый медный сосуд. Они упали рядом, присыпанные землёй.
– Ты получила по заслугам, старая гадюка, – произнесла Гонджагюль беззвучно, одними губами. Она отряхнула ладони, поправила платок и, ещё раз окинув взглядом пустынное место, повернула обратно к стойбищу. Её походка была всё такой же ровной и неторопливой.
*********
Солнце уже клонилось к вечерним холмам, когда Сельджан вернулась. В руках она сжимала небольшой кожаный кошель с серебряными монетами – всё, что смогла быстро собрать. Но место у камня было пусто. Она обошла родник, заглянула за каждый крупный куст, позвала тихо, потом громче. Только ветер гудел в ушах, да где-то кричала пустельга. Старуха исчезла, будто и не было. Сельджан почувствовала, как внутри всё холодеет, с тяжёлым сердцем она покинула заросли шиповника и задумчиво пошла обратно.
Однако через какое-то время тропинка, пролегавшая через тот роковой овраг, вновь оживилась. Стадо овец, возвращавшееся домой, возглавлял молодой пастух из племени Додурга. Одна из овцематок, сбившись с пути, полезла в овраг за клочком сочной травы. Пастух, покрикивая, пошёл за ней, чтобы выгнать, и замер. Через мгновение его испуганный крик разорвал вечерний покой.
К месту стали сбегаться люди. Мужики осторожно вытащили тело, принесли в стойбище и положили его на ровное место. Кто-то накрыл бездыханное лицо тряпицей. Собралась толпа, глухой, тревожный гул голосов нарастал, как рой пчёл. Женщины и мужчины хмуро переговаривались, вглядываясь в синеватое пятно на виске и рваную рану на затылке. Нашлись и узелок, и странный окованный сосуд рядом. Весть об умершей быстро облетела стойбище.
Стоя в толпе, Сельджан смотрела, не дыша. Её пальцы судорожно сжали кошель так, что монеты впились в ладонь. Страшная догадка, холодная и тяжёлая, как тот камень, уже заползала в сердце. Она искала в толпе глазами Айтолун, но её не было. Не было и Гонджагюль. Но где-то в глубине сознания уже складывалась страшная картина... Всё стало на свои места – испуг Айтолун, её поспешный сговор со старухой, и это пустое место у камня. Не думая, она вскрикнула – коротко, резко, как от внезапной боли – и бросилась бежать.
Она неслась сквозь стойбище, не разбирая дороги, и нашла Айтолун там, где и предполагала – у общих котлов, где женщины готовили ужин. Рядом, с видом полного неведения, перебирала горсть сушёных ягод Гонджагюль. А чуть поодаль, у водопойных корыт, стоял Гюндогду, разговаривая с одним из своих альпов.
Ярость, долго копившаяся, прорвалась наружу. Сельджан набросилась на Айтолун, не давая ей слова сказать.
– Айтолун, ты убийца, это ты убила старуху! – её голос сорвался на высокую ноту. – Я знаю, это ты!
Гюндогду, услышав крик, мгновенно оказался между ними, грубо оттолкнув жену. Его лицо исказила гримаса гнева и стыда.
– Закрой свой рот, женщина! Что ты несёшь!?
– Надоело! Хватит затыкать мне рот! – выкрикнула Сельджан, пытаясь обойти его. Слёзы злости стояли в её глазах. – Я уверена, что это она! Я видела!
Айтолун, оправившись от первого шока, сделала шаг вперёд. На её лице не было страха – только маска оскорбленного недоумения.
– Какой позор! – её голос, низкий и властный, резанул воздух. – Утихомирь её, что ты за мужчина! Ещё слово, и я отведу её на совет старейшин за клевету!
К месту ссоры уже подходили люди. Среди них, бледная от тревоги, была мама Хайме. Она поспешила сюда, услышав крики Сельджан и её сильно насторожило упоминание о совете.
– Сельджан, что за дерзость! – воскликнула она, но тут же обернулась к Айтолун: – Айтолун, почему она так говорит?
Айтолун развела руками, её глаза расширились от показного недоумения.
– А я почём знаю? Эта… эта дочь твоя видит везде врагов! Если у тебя нет доказательств, – она снова нависла над Сельджан, – то перед обоими племенами ты – лживая змея!
– Доказательства? – Сельджан задохнулась. Все слова, все подозрения спутались в клубок у неё в горле. – Я… я видела, как ты прогоняла её утром! Ты говорила с ней! Ты боялась её!
Айтолун презрительно усмехнулась. Это был её ход.
– Да, прогнала! Нищую бродяжку, которая пристаёт к честным женщинам. И все видели, что я после этого не выходила со стойбища. Я была здесь, у котлов, у станков. А ты? – Её голос стал ядовито-сладким. – Ты, Сельджан, вспомни лучше свои "подвиги", в своё время и с предателем Курдоглу союз заключала, и бедную Айкыз плёткой отхлестала. Кто ты такая, чтобы бросать такие обвинения? Кто поверит слову той, от кого собственный муж отвернулся?
Каждое слово било точно в цель. Сельджан увидела, как сжимаются губы Гюндогду, как темнеет его взгляд от всплывших старых, незаживших обид. Он снова схватил её за руку, уже не скрывая силы.
– Пошла вон! – прошипел он и, грубо развернув, поволок прочь, к шатру, на глазах у всего собравшегося люда.
Хайме, помрачнев, подошла к Айтолун.
– Прости мою дочь, Айтолун, – с трудом выговорила она, и каждое слово давалось ей ценой унижения. – Не пожалуешься в совет… значит, не унизишь меня ещё больше.
Главе Кайи тяжело дались эти слова, она чувствовала, что не всё так просто в этой истории, и именно поэтому ещё больше опасалась за Сельджан. Хайме тяжело вздохнула, уходя прочь. Айтолун смотрела ей вслед, а потом перевела холодный, торжествующий взгляд на Гонджагюль. Та стояла всё так же спокойно, лишь в уголках её губ дрогнула едва уловимая тень чего-то, похожего на удовлетворение.
*********
Гюндогду втолкнул Сельджан в шатёр так, что она споткнулась о порог и едва удержалась на ногах. Плотная ткань полога упала за его спиной, отрезая от внешнего мира, полного осуждающих взглядов и шёпота. Внутри было полутемно, пахло шерстью и сушёной мятой — запах их прошлой, обычной жизни, которая теперь казалась чужим сном.
Гюндогду не зажёг светильник. Он стоял перед ней, и его фигура казалась огромной в сгущающихся сумерках, а дышало от него холодом, более пронзительным, чем зимний ветер.
— Твоё безумное лицо я не хочу видеть, — его голос был низким, ровным и оттого бесконечно страшным. В нём не было крика — лишь ледяное, окончательное истощение. — Не хочу слышать твой голос. Рядом не хочу находиться.
Каждое слово падало, как камень, пробивая уже израненную душу Сельджан. Она смотрела на него, ища в его чертах хоть искру того тепла, что когда-то согревало их брачное ложе, хоть тень того доверия, что позволяло говорить обо всём. Но его лицо было словно высечено из камня — знакомое и пугающе чуждое. Всё, что она натворила в прошлом — союз с предателем, жестокость, ложь — легло между ними невидимой, но непреодолимой стеной. Каждая её попытка пробиться, доказать, что она изменилась, разбивалась об эту стену. Теперь её стремление защитить правду выглядела в его глазах лишь новой вспышкой старого безумия, новой попыткой посеять раздор.
— Я этого больше, чем темноты, боялась, — выговорила она тихо. Голос её дрожал, но в нём не было мольбы. Была лишь горькая ясность, до которой доходишь, когда терять уже нечего. — Твоей ненависти. Твоего отвращения.
Он молчал, и это молчание было хуже любых слов.
— Но больше не боюсь, — продолжила она, и в её зелёных глазах, подёрнутых влагой отчаяния, зажёгся новый, твёрдый свет. — Я докажу, что права. Я найду правду. И тогда ты сгоришь от стыда. Но… — голос её оборвался на миг, — меня уже не будет рядом. Чтобы видеть это.
Она сказала это как приговор. Гюндогду лишь резко, будто отгоняя назойливую муху, махнул рукой. В его движении была окончательная усталость от неё, от её слов, от её присутствия...
— Говори что хочешь, — произнёс он глухо и, резко откинув полог, вышел наружу, в наступающие сумерки.
Сельджан осталась одна в темноте. Она медленно опустилась на грубый шерстяной ковёр, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Внутри была пустота, огромная и звенящая, как степь в морозную ночь. Боль от его слов ещё не накрыла её с головой — она подступала медленно, неся с собой леденящий вопрос: уж не последний ли мост сожжён был сейчас между ними.
Выпуски по сериалу "Воскрешение: Эртугрул" читайте в тематической подборке.
Материалы, расположенные на этой странице, охраняются авторским правом. Любое воспроизведение возможно только с письменного согласия автора.