Из книги "Взгляни моими глазами.1995".
…. Подкрепились. Стало веселее. Низкое небо, затянутое хмурыми тучами, уже не давит, а придает пейзажу в различных оттенках серого и черного законченности. Я вызвался ехать с ними за оставшимися вещами. И вот мы с Юркой, Завьяловым и Рысаком сидим на броне БМП и едем обратно. А по ощущениям – плывем. Маратов с нами, а Рудаков – в кабине машины. В полукилометре от наших бывших позиций, где поле немного возвышается над асфальтированной дорогой, в желобе акведука замечаю тело человека в песочной «афганке». Он лежит на спине, одна нога заброшена на другую, руки откинуты за голову. Он так близко, что я вижу одутловатое почерневшее лицо.
– Гляди! – кричу я Марату, перекрывая рев двигателя, и показываю рукой. – Труп в акведуке.
– Ну и что?! – тоже перекрикивая рев двигателя, вопрошает тот.
– Вдруг наш?!
– Не-е-е-е-т, вряд ли, – он отрицательно мотает головой.
– На нем форма, как у нас, – не отступаю я.
– У чеченов тоже такая форма, как у нас.
– А вдруг это кто-то из танкистов, которого из открытого люка взрывом выбросило? Мы же не нашли несколько человек. Могло такое быть?
– Да херня! Не может такого быть, – Марат не соглашается со мной. – Чечен это.
– Давай поглядим, нас же никто не заставляет его брать с собой. Мы просто убедимся, что это не наш, и все.
– Ну и нудный же ты, Медицина… Давай поглядим, уговорил.
Марат стучит прикладом по броне. Чип, макушка которого торчит из люка, оборачивается, вопросительно вскидывает голову, мол, чего вам?
– Стой! – мы с Маратом кричим ему одновременно.
– Что случилось? – Чип приподнимает ухо шлемофона.
– Разворачивай. Давай назад, к посадке. Туда, – я показываю направление.
– Что там?
– Поехали! Увидишь.
БМП остановилась. Мы пробираемся под акведуком и ищем, как взобраться. Все-таки довольно высоко. На удачу ближайшая ферма из блоков рядом, и я взбираюсь по ней в желоб, иду к трупу. За несколько метров в нос бьет омерзительный, сладковатый запах разложения. Спрятав почти все лицо в приподнятую горловину бушлата, подхожу вплотную и теперь четко вижу, что убитый – чеченец. У него черные волосы, закрученные усы. Под расстегнутым бушлатом вязаная шерстяная кофта. На ногах черные высокие ботинки, непохожие на армейские. Спрыгиваю вниз и направляюсь к своим.
– Ну что? – все ждут, что я скажу.
– Чеченец. Наверное, из тех, что нас атаковали.
– А я тебе что говорил? – Марат с превосходством смотрит на меня. – Понюхал трупака? Доволен?
Все смеются. Я не смеюсь. Мне отрадно, что это не наш боец, и то, что сомнения не будут мучить меня по прошествии времени.
Оставленная позиция производит тоскливое впечатление. Проезжаем мимо пустых, с осыпавшимися стенками капониров, где стояли танки и БМП. Возле первых кучками свалены латунные гильзы от выстрелов. Вдоль лесополосы, на самом краю поля, протянулись ряды индивидуальных неглубоких окопов. Они напоминают собачьи лежки в снегу, в некоторых на дне тряпье, коврики и даже полосатые матрацы. Повсюду остывшие кострища, стреляные пулеметные и автоматные гильзы, выпотрошенные консервные банки, остатки испорченного снаряжения. Все вокруг замусорено. В нашем лагере подобная картина. Шестаков сидит у догорающего костра и скребет ложкой в котелке. Когда мы подъезжаем и спрыгиваем, он отставляет его в сторону и поднимается.
Сваленные вместе вещи припорошены снегом. Загружаем их в кузов машины, а когда заканчиваем, то Марат уезжает на БМП в штаб полка, что-то ему там понадобилось. А мы остаемся ждать его здесь. За деревьями в поле, там, где еще утром была пехота, стоят несколько тентованных машин. Иду к ним, может быть, встречу знакомых.
В кабине одного КамАЗа вижу Цыгана. Он привалился на руль, обняв его руками, не замечает меня. Открываю дверь, забираюсь внутрь. Здороваюсь. Я давно его не видел и сейчас рад, он – тоже.
– Есть новости? – спрашиваю своего тезку, совершенно точно зная, что никаких новостей нет, кроме тех, что мне самому известны.
– Говорят, на Чечен-Аул пойдем.
– Это разве новость? И так известно, что пойдем. Что у вас про пополнение слышно?
– Про пополнение – ничего.
– Значит, ничего нового….
– Новое… – Цыган задумчиво смотрит на меня. – Вы же с Артуром Агафоновым земляки?
– Ну. А что?
– Ты знаешь, что его убили? – Серега на последнем слове отворачивается.
– Как?! – от неожиданности в голове зашумело, и я чувствую, как кровь застучала в висках. – Когда?
– Не знаю, дня три, может, назад.
– Как это случилось?
– Да не знает никто. Он и еще двое пропали – говорят, что ушли в поселок и не вернулись. Искать кинулись только на следующий день и нашли в каком-то доме, – голос Цыгана сорвался, стал сиплым. – Одного зарезали, двоих застрелили. Все избитые почти до неузнаваемости. Вот такие дела, Медицина, – на глаза его наворачиваются слезы, и он размазывает их тыльной стороной ладони, оставляя грязные разводы на лице.
Оба молчим. Чувствую, как сдавило грудь, перехватило дыхание, как горячие капли стекают по щекам на подбородок и падают на китель. Запотели стекла, мы сидим в кабине КамАЗа, словно изолированные от всего мира, от войны, наедине с нашим горем.
С Артуром я познакомился случайно – ровно год назад. По нелепому стечению обстоятельств меня и еще несколько солдат из моей учебной роты задержал патруль в Чите: командир части «продал» нас на работы какому-то предпринимателю. Мы сидели в кузове грузовика посреди города, и при нас не было ни документов, ни командировочных удостоверений, у водителя не было путевки, а сопровождающий прапорщик именно в тот момент куда-то отлучился. Капитан патруля прямо на этой же машине и отвез всех на гауптвахту.
Впервые оказавшись на «губе», я, откровенно говоря, не расстроился, а расценил это как передышку. Ребята, что со мной были, по-разному восприняли вынужденное заточение. Кто-то так же, как и я, улегся спать, а кто-то всерьез испугался.
Камера, куда нас поместили, была приличных размеров: в ней несколько бетонных нар, поверх которых намертво прибиты толстые доски, высоко под потолком узкое зарешеченное окно. Было тепло, поэтому нас быстро разморило. Я даже не заметил, как заснул. Проснулся из-за того, что кто-то бесцеремонно отпихнул меня и улегся рядом. Открыв глаза, увидел прямо перед собой чужое лицо. Оно принадлежало незнакомому солдату. Его голубые глаза беззастенчиво разглядывали меня. Это было неожиданно. У него – широкое лицо, круглые щеки, нос картошкой, полноватые губы и небольшой круглый подбородок с ямочкой. Роста был невысокого, коренастый. Поверх ватника – бронежилет, на голове – каска. Автомат с пристегнутым магазином он положил между нами на нары.
– Ты кто? – спросил я и приподнялся на локте, потому что было как-то неловко лежать впритык лицом к лицу с чужим человеком.
– Я Артур, – он перевернулся на спину, снял каску.
– Я Серега, – я огляделся и заметил, что кроме него вместе с нами здесь еще четверо: все в «брониках», при касках и с оружием.
– А вы че с оружием?
– А-а-а… – неопределенно протянул Артур. И, закинув ногу на ногу, пояснил: – Сбежал тут один из части. Дезертир. С утра ловим.
– Поймали?
– Не-а.
– А здесь что делаете?
– Отдыхаем.
– Ясно.
Мне, конечно, было абсолютно ничего неясно. Однако расспрашивать дальше не стал. Помолчав, все же спросил, откуда они?
– Из Песчанки. Танковый полк. А вы?
– А мы из Антипихи, рембат танковый.
– Понятно, – он закрыл глаза, показывая, что больше не имеет интереса к беседе.
Сон пропал. У меня так всегда: если разбудить, пока крепко не заснул, то потом я уже не усну очень долго. Сон – это как машина времени: засыпаешь в настоящем, которое мгновенно становится прошлым, а просыпаешься спустя время в будущем, которое уже стало настоящим. Уснув, мы, словно на кассете, перематываем жизнь вперед. Поэтому в тот момент мне стало досадно, что сократить время не получилось. Между тем ощущение тепла сменилось на духоту. Нары были жесткими и неудобными, к тому же стало тесно.
Я лежал на спине. Глядел в потолок. Думал о жизни, какой она была до армии и какой будет после. Вспоминал кого-то и мечтал, как поступлю в медицинский институт. Дальше поступления мечты не распространялись.
Неумолимо утекало время. Стали просыпаться мои товарищи. Проснулся и мой новый знакомый. Молчание тяготило, и я вновь заговорил с Артуром:
– А родом откуда?
– Из Якутии.
– О! – оживился я. – Я тоже! А откуда конкретно?
– Знаешь Нерюнгри? – он смотрел без интереса, словно сквозь меня.
– Да я сам из Нерюнгри. Квартал Н. А ты где?
– Да я не из города – из Беркакита.
Мы пожали друг другу руки и назвали свои фамилии. Поговорили немного о том, как и когда призывались, как ехали до места службы. Но очень скоро лязгнул засов массивной двери, она тяжело отворилась, и возникший в проеме дежурный с повязкой увел всех участников облавы.
В следующий раз я встретил Артура уже в Гусиноозерске. Первое мое впечатление о нем как о хмуром и неразговорчивом человеке оказалось неверным. Он был веселый, очень подвижный и сноровистый парень. Узнал меня, и мы разговаривали, когда позволяло время. Выяснилось, что у него есть младшая сестра, ровесница моей, и мать воспитывала их одна. Подруги до армии у него не было. Биография на этом заканчивалась.
После того как мы вошли в Чечню, Артура я видел лишь пару раз, когда стояли под Толстой-Юртом. В один из дней мы с Шишей находились в охранении на периметре. Как раз приехали родители из комитета солдатских матерей. Искали своих сыновей, предлагали и даже уговаривали вернуться домой вместе с ними. Командование не препятствовало этому, и из нашего батальона несколько человек таким образом уехали, в том числе штабной писарь. И вот в тот день много кто приходил из наших посмотреть, чьи родители приехали, и Артур был среди них. Чей-то отец сфотографировал нас и обещал отправить этот снимок нашим родителям – мы оставили ему их домашние адреса.
С тех пор мы больше не встречались. А вот сейчас узнал, что его нет в живых. Мы не были друзьями, даже приятелями не были, так – земляки, знакомые. Теперь он убит, и пустота образовалась в душе. Оказывается, он занимал в ней какое-то место, а я об этом даже не догадывался. Все это мыслеобразами возникло в голове за какие-то мгновения.
Цыган закуривает, крутит ручку на двери, опуская стекло:
– Как думаешь, Медицина, а родным что сообщат? Скажут, что в бою погибли или как есть?
– Не знаю… Думаю, поступят так же, как с тем пацаном, которого в поезде Рудаков из пистолета случайно ранил. Напишут, что погибли, исполняя свой воинский долг. Может, подвиг какой даже припишут… Не знаю.
Мы оба замолчали, не зная, что еще сказать на эту тему. Потом Цыган заговорил:
– Убитых, знаешь, куда свозят? – он смотрит на меня, и сквозь табачный дым глаза его будто подернуты поволокой.
– Нет, не знаю. Куда?
– В Ростов. Ростов-на-Дону. Ездил туда несколько дней назад. Знаешь, Медицина, я не из брезгливых, но там такое!.. Там, на железной дороге в тупике, стоят вагоны-холодильники. В них все трупами забито. Там каких только нет: без рук, без ног, без голов даже, просто скелеты обугленные… Даже куски тел – непонятно, кому они принадлежали. Я блевал там.
– Ты че, все это сам видел?
– Ну, не все, конечно. Но того, что видел, мне на всю оставшуюся жизнь хватит помнить. Лучше бы не смотреть….
Открылась дверь, и я увидел своего взводного Семенова.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995".
Предыдущий фрагмент у меня в профиле.