Клиническая смерть — самый загадочный рубеж, известный человечеству. С точки зрения медицины, это обратимая фаза умирания, характеризующаяся остановкой сердца, дыхания и прекращением регистрируемой активности коры головного мозга. С точки зрения пережившего — это часто самый яркий, трансцендентный и спорный опыт в жизни. С 1970-х годов, благодаря работам доктора Раймонда Моуди и других исследователей, мы знаем о поразительном сходстве описаний околосмертного опыта (ОСО): чувство покоя, выход из тела, путешествие через туннель к свету, встреча с сущностями. Однако каждое свидетельство уникально, как отпечаток пальца души. История нашей читательницы, пережившей клиническую смерть в сибирской больнице двадцать лет назад, — это не только подтверждение известного сценария, но и рассказ о редкой, мучительной стадии, о которой говорят реже: о спирали перехода, где страх и потеря самости предшествуют освобождению. Её опыт ставит перед нами вечный вопрос: был ли это всего лишь сложный нейрохимический процесс умирающего мозга или реальное путешествие сознания за пределы тела?
История читательницы
Это случилось со мной двадцать лет назад, в Сибири, зимой. Мне ввели наркоз для плановой операции, и что-то пошло не так. Наступила клиническая смерть.
Первое, что я осознала — я снаружи. Я видела своё тело на операционном столе снизу, под потолком. Видела, как врачи суетятся, бессильно пытаются что-то сделать. С абсолютной ясностью, которая до сих пор режет память, я услышала, как констатируют время: «Тринадцать сорок пять». Я металась между своим безжизненным телом и людьми в зелёных халатах, в отчаянии думала: «Ну как же так? Почему всё прекратилось? Почему они больше не пытаются сделать хоть что-то?»
И я запомнила каждое слово. Каждое. Я не знала их имён, но слышала всё. Одна из медсестер, полная женщина, плакала. И хирург, с раздражением от собственной беспомощности, сказал ей: «Вы бы, Тамара Павловна, поменьше слёз лили за каждым почившим пациентом, сердца не хватит». А она только склонилась надо мной и шептала сквозь рыдания: «Ну как же так, девка-то ещё совсем молодая!»
Потом — тишина. Меня накрыли простыней. Кто-то открыл окно — в морозную сибирскую зиму. А в моём сознании начался кошмар. Я не просто была вне тела — я потеряла само себя. Я металась в какой-то безвоздушной пустоте, и единственной мыслью, которая билась, как птица о стекло, было: «Кто я? Где я? Кто я? Где я?» Это был чистый, нефильтрованный ужас несуществования.
А потом появилась спираль. Я нигде не читала потом ничего подобного. Это была не широкая труба, а узкий, пульсирующий проход со стенками, которые сжимались и разжимались в такт какому-то неведомому ритму. Мне было невыносимо тяжело и страшно. Я оказалась в позе эмбриона, зажатая там, не могла двинуться ни вперёд, ни назад. Как будто меня проглотил питон или туго запеленали. И был скрежет — не звук, а само ощущение скрежета, вибрация всего существа, ни с чем не сравнимая.
Я колебалась между двумя точками: вот я снова вижу своё накрытое тело в холодной операционной, и вот — я снова в этой пульсирующей, скрежещущей спирали. «Кто я? Где я?»
И в самый пик этого мучительного сжатия произошёл перелом. Спираль вдруг распрямилась, превратившись в тот самый классический тоннель. Мгновенно стало легко, тихо, безмерно спокойно. Впереди, в конце тоннеля, был Свет. Не ослепительный, а тёплый, всепринимающий, словно сама суть дома и любви. Я понеслась к нему, и это было чистое блаженство.
И вот я почти достигла конца, уже почти коснулась этого покоя… как вдруг почувствовала сильнейший толчок. Меня с огромной силой, грубо и безжалостно, оттолкнули назад. Я полетела по тоннелю в обратную сторону. И главным чувством была не боль, а глубокая, всепоглощающая обида и разочарование. Меня лишили самого главного.
Следующее, что я почувствовала — холод простыни на лице и тяжесть собственного тела. Я собрала все силы, пошевелив пальцем, стащила ткань с лица. Услышала крики, суету. Оказалось, я лежу голая на каталке у лифта, куда меня уже повезли… в морг. Я переполошила всех.
Ко мне склонилась заплаканная женщина, та самая медсестра. «Да миленькая ж ты моя! Да ты ж моя хорошая!» — говорила она сквозь слёзы.
Я посмотрела на неё и прошептала единственное, что пришло в голову: «Тамара Павловна? Спасибо вам… за ваше большое сердце».
Потом я рассказала врачам обо всём. Каждое их слово в операционной. Их реакция была предсказуемой и ранящей: «Игра мозга, кислородное голодание, переборщили с наркозом! И вообще быть такого не может, сказочница вы наша!» Вот и всё.
_______________________________
Опыт нашей героини — это уникальная карта пограничья, где чётко видны две территории: мучительный этап дезориентации и классический путь к свету. Как его объяснить?
Материалистическая гипотеза (Мозг как режиссёр). С точки зрения нейронауки, околосмертный опыт — это сложная, но естественная последовательность процессов умирающего мозга.
- Видение со стороны и аудирование могут быть вызваны сбоем в работе височно-теменной доли, отвечающей за интеграцию sensory-данных и чувство собственного тела. Мозг, лишённый привычного потока сигналов, создаёт модель окружающего пространства на основе обрывков звуков и памяти.
- Спираль, скрежет, ужас — возможный результат гипоксии (кислородного голодания) и электрического хаоса в отмирающих нейронных сетях, особенно в лимбической системе, отвечающей за эмоции. Это «шум» угасающего сознания.
- Туннель и свет — классический эффект, связываемый с прекращением кровоснабжения зрительной коры. Клетки, ответственные за периферическое зрение, отмирают первыми, создавая иллюзию туннеля с точкой света в центре. Чувство покоя — выброс эндорфинов и глутамата.
- Точные воспоминания слов можно объяснить тем, что слух угасает последним, и мозг, уже в состоянии наркоза и кризиса, мог записать информацию на подкорковом уровне, чтобы потом выдать её как «видение».
Идеалистическая гипотеза (Сознание как пилот). Исследователи вроде Раймонда Моуди, доктора Брюса Грейсона и многих других, опираясь на тысячи интервью, допускают иное.
- Аномальное знание (о словах, деталях, именах незнакомых людей) — самый сильный аргумент. Как мозг, находящийся в состоянии глубокого угнетения или «отключки», может точно записывать и воспроизводить объективную информацию, которую физические органы чувств воспринять не в состоянии?
- Универсальность и структурированность опыта у людей разных культур и возрастов говорит в пользу существования некоего общего «маршрута», не зависящего от личных убеждений.
- Мучительная «спираль» в этой гипотезе — не нейрохимический шум, а реальный этап отрыва сознания от физической оболочки, борьба с материальными привязками, описанная в многих мистических традициях. А последующий туннель — переход в иную форму существования.
- Чувство обиды при возвращении, столь ярко описанное героиней, — частый мотив в рассказах. Если это лишь галлюцинация умирающего мозга, зачем ей включать столь противоречивую и болезненную эмоцию по отношению к спасению?
Вывод: надежда на пороге. Эти две точки зрения — не взаимоисключающие враги, а, возможно, два описания одного невероятно сложного явления, увиденного с разных сторон. Материалистическая гипотеза прекрасно объясняет механику процесса, но спотыкается о феномен сверхточного знания. Идеалистическая — предлагает смелую и утешительную модель, но пока не может предоставить физических доказательств.
История из сибирской больницы не доказывает жизнь после смерти научно. Но она, как и тысячи других, косвенно подтверждает её возможность. Она укрепляет надежду на то, что наше сознание — не просто продукт мозга, а его вечный и загадочный пользователь, способный в критический миг покинуть «повреждённый терминал» и совершить путешествие, откуда возвращаются с одним убеждением: смерть — не конец. А тот свет в конце туннеля, ради которого стоит проходить через самую тёмную и скрежещущую спираль, может оказаться не метафорой, а самой великой реальностью.