Тишина на высоте более шести тысяч метров — не отсутствие звука. Это гулкая, давящая на барабанные перепонки пустота, которую лишь подчеркивает редкий, сухой скрежет где-то в глубине ледника. И ветер. Он не воет, как внизу. Он режет, как туго натянутая стальная струна, вибрируя в стропах рюкзаков и обмерзшей парусине.
Три фигуры, неподвижные и неуклюжие, похожие на огромные темные коконы, привязаны веревками к железным крючьям, вбитым в мраморный хребет. Нет палатки. Есть только тонкая ткань под спиной и ледяной склон, уходящий в черноту. Это бивуак. Это последняя ночь перед штурмом вершины, которую они видели только на схемах и в мечтах.
Хан-Тенгри. Повелитель Небесных Духов. Сейчас, в лунном свете, его снежная пирамида светится призрачным, голубоватым сиянием. Кажется, протяни руку — и коснешься. Но руку не поднять. Мечта — вот она, а тело — здесь, на грани срыва, и каждое движение в нем вызывает тупую, пронизывающую боль. На что ты готов, когда между тобой и твоей целью остается лишь одна, самая трудная ночь?
Дорога к точке невозврата
Они шли к этой ночи долгих двенадцать дней. Экспедиция Михаила Погребецкого 1931 года задумывалась как научно-спортивный прорыв: покорить легендарный семитысячник Тянь-Шаня, считавшийся неприступным. Из базового лагеря вышла целая колонна: альпинисты, ученые, носильщики с тоннами груза, кинооператор, чтобы запечатлеть триумф. Но гора быстро начала отбор. Глубокий снег, коварные погодные окна, разреженный воздух — все это отсеяло основную группу. До лагеря на высоте 6040 метров дошли только трое: сам лидер Михаил Погребецкий, сильный и хладнокровный Франц Зауберер и самый молодой, но невероятно выносливый Борис Тюрин.
Их путь уже был отмечен пограничными состояниями. Ночь в палатке, которую пришлось срочно переносить под гулкий град ледяных обломков. Изматывающее лазание по крутым, заснеженным мраморным скалам, где рюкзаки тащили отдельно на веревке. Пурга, заставившая их просто привязаться к крючьям и накрыться брезентом, пережидая стихию. И кульминация — страшный срыв Зауберера, который на крутом ледовом склоне потянул за собой Погребецкого. Только мускулы и рефлексы Тюрина, вставшего на пути лавины из двух человеческих тел, спасли экспедицию от немедленного конца. После этого они, изможденные, молчаливые, шли уже на пределе, иногда на четвереньках. А когда, казалось, силы кончились окончательно, Тюрин закричал: «Вершина!». Они выползли на скальный гребешок. И увидели Ее. Ту самую, светящуюся в ночи цель. И поняли, что сегодня не дойдут. Тела сказали: «Стоп». Им пришлось подчиниться.
Анатомия ледяной ночи
Бивуак на краю пропасти не устраивают — его принимают, как приговор. Рюкзаки сброшены наземь с таким облегчением, будто с плеч упала гора. Палатку поставить негде и некогда. Расстилают ее на снегу и скальных выступах — это будет их общая постель. Спальные мешки, жесткие от инея, вытаскивают, залезают в них и начинают самое важное действо: пришнуровывают себя к вбитым в трещины скал крючьям. На такой ночевке срыв во сне означает гибель. Каждый из троих — пленник собственной усталости и страховочной веревки.
Запахи? Только острый, колючий запах мороза, который обжигает ноздри. Ни дыма костра, ни запаха еды. Организм, отравленный высотой, отвергает пищу. Кипятильник молчит. Шоколад и консервы в рюкзаках кажутся чем-то абстрактным, несъедобным. Хочется только одного — сна. Но и он не приходит. Это забытье, прерываемое леденящими судорогами по телу, необходимостью перевернуться, почувствовать, как острый камень впивается в бедро сквозь все слои.
Звуки обретают болезненную четкость. Свист в легких на вдохе. Стук собственного сердца, который отдается в висках пульсирующей болью. Скрип снега под собственной тяжестью. И нависающая над всем тишина — та самая, гулкая и бездонная. Разговоров нет. Экономят силы и кислород. Иногда Погребецкий коротко спрашивает: «Все живы?». Из двух других коконов доносится хриплое: «Угу». И снова тишина. В этой тишине роятся мысли. Не возвышенные, а самые примитивные, животные. «А хватит ли сил утром сделать шаг?», «А если сорвемся, как Зауберер сегодня?», «Тепло ли жене сейчас внизу?». Гора отнимает все, кроме базовых инстинктов и самой простой, невысказанной человеческой солидарности: мы вместе, и мы должны продержаться до рассвета.
Цена одного шага: дилемма на рассвете
Ночь — это не просто ожидание. Это последняя, тихая битва. Сражение идет не с горой, а с самими собой. Разум, затуманенный гипоксией, но все еще четкий в самом главном, рисует безрадостные уравнения. Вершина так близко. Может, час хода? Два? Но эти час или два — по крутейшему обледенелому склону, где каждый шаг будет пыткой, где нет права на ошибку. Сорвется один — погибнут все. Это факт, который они только что доказали на собственном опыте.
А сил нет. Их просто нет. Мышцы горят, легкие рвутся на части, воля истощена шестью днями беспрерывного штурма. Внутренний голос, голос инстинкта самосохранения, шепчет: «Вы сделали все, что могли. Выше вас еще никто не был. Теперь можно спускаться с честью. Живым спуститься — это тоже победа».
Но есть и другой голос. Тихий, упрямый, альпинистский. Голос Михаила Погребецкого, который вел их сюда. Голос мечты, которая светится там, наверху, голубоватым огнем. Он говорит: «Мы здесь, потому что должны были здесь быть. Один шаг. Еще один. Тот, кто отступит сейчас, отступит навсегда». Цель превращается из спортивной в экзистенциальную. Идет борьба между долгом — перед наукой, перед страной, перед самими собой — и простым, естественным желанием выжить. Ночь — это суд присяжных, где в роли и обвинителя, и защитника выступает твое собственное изможденное тело. И приговор будет вынесен утром.
Рассвет, который был не надеждой, а приказом
Рассвет в горах на такой высоте — не живописная картина. Это резкая, безжалостная смена температуры. Синий свет ночи сменяется резким серым. Призрачное свечение вершины Хан-Тенгри гаснет, и она предстает во всей своей суровой, белой реальности. Близко. Обидно близко.
Они не говорили, принимая решение. Оно созрело в ту ночь само собой, выкристаллизовалось из общего молчания, из обменявшихся в полумраке взглядов. Никто не произнес: «Идем». Просто, двигаясь как автоматы, скованные холодом, они отстегнулись от крючьев, с трудом втиснули одеревеневшие ноги в промерзшие ботинки с трикони. Рюкзаки оставили. Взяли только ледорубы. Последний бросок нужно было делать налегке.
Их движение утром 11 сентября 1931 года нельзя было назвать подъемом. Это было ползание. Низко нагнув головы, упираясь руками в колени, они не шли — они перемещали свое тело на несколько сантиметров вверх, затем останавливались, судорожно хватая воздух. Снег был твердым, колючим. Ледорубы впивались в него со скрежетом. Никакого героизма в позах, только предельная концентрация и агония. Шаг. Остановка. Взгляд наверх. Еще шаг.
И вот — склон кончился. Под ногами ровная площадка. Ничего выше нет. Только небо. Они стояли на вершине Хан-Тенгри, первой в истории покоренной семитысячной вершине СССР. Не было ликования. Не было слез. Была пустота и всепоглощающая усталость. Триумф придет позже, на спуске, в объятиях товарищей, в газетных статьях. А в этот момент была лишь тихая, внутренняя уверенность: ночь перед вершиной была выдержана. Мечта, которая светилась в темноте, была достигнута не силой мускулов, а силой духа, который отказался сдаться, когда сдалось все остальное.
Тот бивуак, та ночь стали не просто эпизодом в истории альпинизма. Они стали эталоном. Напоминанием, что самые великие победы часто рождаются не в момент триумфа, а в долгие, темные часы перед ним, когда кажется, что все потеряно, и остается только ждать рассвета и делать один-единственный, самый трудный шаг. Где в вашей жизни находится ваша «Хан-Тенгри», для которой нужно найти в себе силы пережить такую «ночь»?