Мой дом, как изнутри, так и снаружи, действительно выглядит так, будто здесь живёт человек, который однажды посмотрел слишком много роликов «Как защититься от нечисти своими руками». На каждом метре выцарапаны кресты, окна забиты досками, а на крыше мелом написано «НЕ ВХОДИТЬ, Я НЕ ДОМА».
Но я не сумасшедший.
Это всё — вынужденная мера.
Я просто пытаюсь не впустить в дом кое‑что… крайне назойливое.
Окно открывается со скрипом, и морозный воздух бьёт в лицо. Я вдыхаю это великолепие зимнего вечера, слегка вздрагиваю, беру с подоконника снег и сжимаю его в руках. Тогда я ещё не знал, что скоро не смогу открыть окно вовсе, потому что оно начнёт открываться само, причём исключительно в моменты, когда я в душе.
И вздрагивать я буду не от мороза, а от того, что холоднее его в миллион раз — чужой голос, который будет спрашивать: “Ну что, поговорим?”
Но давайте по порядку.
Нам некуда спешить.
Особенно мне — я уже неделю живу в доме, который сам себя заколотил и теперь требует от меня «паспорт для подтверждения личности».
24‑й вечер октября выдался прекрасным. Зима пришла неожиданно рано — настолько рано, что даже синоптики в новостях выглядели обиженными. Всю деревню заметало снегом: тяжёлые снежинки падали повсюду, заползали под ещё осеннюю куртку, норовили попасть в рукав, в ботинок и один раз — прямо в карман, где я хранил бутерброд.
Стараясь не упасть, я брёл к себе домой с остановки, опирался на заборы соседей, которые, кажется, уже смирились с тем, что я использую их имущество как поручни. В какой‑то момент я почти добрался до своего дома. Почти.
Потому что именно в этот момент деревня решила напомнить, что она — деревня, и спокойной жизни здесь никто не обещал.
Мне показалось это странным, излишне неуместным и в какой‑то мере даже страшным. Из леса, который уже почти растворился во тьме, раздался огромный удар. Такой силы, что я на секунду подумал:
«Ну всё, сейчас земля треснет, и я провалюсь в подвал к соседу Петровичу, а он опять скажет, что я специально».
Синхронно, в тех домах, где света ещё не было, он внезапно появился. Как будто кто‑то включил всю деревню в розетку. Удар не повторился, но соседи вышли посмотреть, что происходит.
А я стоял в ступоре, как человек, который только что услышал звук, несовместимый с нормальной жизнью, но слишком устал, чтобы разбираться.
Первым желанием было пойти в лес и посмотреть, что же случилось.
Но потом я вспомнил, что у меня в пакете хлеб, который я обещал не заморозить, и решил, что расследования — это не моё.
Соседи, подумав, что всё хорошо, разошлись по домам и вернулись к своим обычным делам: кто‑то продолжил жарить картошку, кто‑то ругаться на телевизор, кто‑то — на картошку. Я последовал их примеру.
Тот вечер больше не подарил странных воспоминаний.
Но вот ночь…
Ночь решила, что деревня расслабилась слишком рано.
И подарила нам нечто ужасное.
Деревню заметало снегом. Метель не прекращалась и только сильнее давала о себе знать, когда порывы ветра били по хлипким стёклам, которые я обещал заменить ещё три года назад, но так и не заменил — «вдруг пригодятся для атмосферы».
Я лежал в кровати, в доме, где уже который год царило одиночество, тишина и одинокий холодильник, который иногда стонал по ночам громче меня. Но вдруг ко мне постучалось то, чего я не ждал никогда.
И не просто постучалось — оно пролезло внутрь, заставило меня резко открыть уже почти закрытые глаза, подумать пару минут о смысле жизни, а затем подбежать к окну.
Из леса раздался крик…
Это казалось нереальным.
Это ударило по ушам так, будто кто‑то решил протестировать деревенскую акустику.
Тот самый вопль был хриплый, похожий на человеческий, протяжный, страшный — будто кто‑то одновременно подавился воздухом, наступил на грабли и вспомнил цены на коммуналку.
И исходил он не с какой‑то определённой стороны, а будто отовсюду сразу.
Как будто лес, поле, дорога и соседский сарай решили хором поорать.
Крик повторился два раза, а затем исчез, оставив после себя невообразимый страх, который никак не хотел уходить. Я продолжал стоять у окна и всматриваться в лес, надеясь найти хоть какие‑то ответы.
Но лес, как обычно, молчал и делал вид, что он тут вообще ни при чём.
— Ночью был какой‑то ужас. Какое чудовище так может кричать? — слышал я утром реакции соседей.
Каждый обсуждал ночное происшествие: кто‑то уверял, что это волк, кто‑то — что это леший, а баба Зина сказала, что это её муж, который опять заблудился по дороге в туалет.
Все мы боялись.
Но, по правде говоря, ещё не знали — чего именно.
Следующей же ночью, засыпая с некой опаской, я не ожидал ничего. Максимум — что опять засну в носках, а утром буду думать, что это «знак». Но это случилось вновь.
Будто отовсюду, из самой ночной темноты, послышались уже знакомые крики — те самые, которые вчера заставили меня пересмотреть своё отношение к лесу, ночи и собственным нервам. Они расползлись по деревне, как бесплатные слухи, и в этот раз окутали таким леденящим ужасом, которого не было даже вчера.
Вместе с непрекращающимися криками я услышал те самые удары — будто что‑то огромное и крайне недовольное разбивает землю. Дом слегка трещал, как будто пытался намекнуть:
«Если это продолжится, я увольняюсь».
Сильнейшие удары били по ушам, заставляя меня задуматься, не пора ли надеть шапку даже в помещении. В ночной темноте, прищурившись с кровати, я видел ужасную картину — с деревьев слегка падал снег.
Да, именно так.
Снег.
Падал.
С деревьев.
И почему‑то это выглядело так, будто природа решила добавить спецэффектов к происходящему.
Всё закончилось так же резко, как и началось, оставив каждого жителя деревни наедине со страхом перед чертовски ужасной неизвестностью. Мы хотели разобраться, понять, что же происходит, но…
Некому было.
Потому что каждый из нас решил, что пусть разберётся кто‑то другой.
Соседи до сухости во рту продолжали обсуждать мрачные ночные кошмары. Они хотели даже сходить в лес и поискать источник этих воплей, но была одна проблема.
Сказать — не значит сделать.
Особенно когда говорить проще, чем идти в лес, где темно, холодно и, возможно, кто‑то кричит так, будто наступил на вечность.
Из крепких мужиков в деревне был только я. Остальные либо пенсионеры, либо люди, которые при виде белки переходят на другую сторону улицы. Значит, поисками пришлось бы заняться мне.
Но я отказался.
Мне было страшно даже подумать о том, чтобы туда пойти.
Я вообще боюсь леса после заката — там слишком много деревьев, и все они смотрят осуждающе.
Между тем наступило затишье, и мы стали верить, что те самые удары и крики были единичными случаями, происхождение которых явно техногенное.
Кто‑то говорил, что где‑то случился разлом.
Кто‑то — что это ветер.
Кто‑то — что это Петрович уронил кастрюлю, но стесняется признаться.
Да щас.
Если бы всё было так просто, я бы не заколотил окна досками, не написал на двери «НЕ ВХОДИТЬ, Я НЕ ГОТОВ» и не держал под кроватью сковородку «на всякий случай».
Ноябрь подобрался тихо, но уверенно. Мы продолжали жить, как и раньше, только неодобрительно посматривали в сторону леса — туда, где высоченные деревья скрывали что‑то.
И скрывали они это так профессионально, что казалось, будто у них есть договор с этим «чем‑то».
— Вот вроде бы всё тихо, но всё равно что‑то не так, — слышал я постоянно в округе.
— Кажется, будто есть что‑то рядом.
И говорили это люди, которые обычно ничего не замечают, даже если у них под носом трактор проедет.
Это «что‑то» я стал ощущать на первой неделе ноября.
Вечерело, и кроме обычных звуков — холодильника, который стонал, и кота соседа, который пел оперу — ничего меня не тревожило.
Я сидел спокойно на кухне, пил чай, думал о своём, как вдруг сбоку, за окном…
что‑то проскочило.
Не тень.
Не зверь.
Не человек.
А именно что‑то — настолько быстрое, что мозг не успел дать ему название, а сердце — согласие жить дальше.
Я отчётливо услышал скрип снега в закрытом мною же дворе и не совсем понял, как такое могло произойти. Двор был закрыт так надёжно, что даже ветер туда заходил по предварительной записи. Но скрип был — и не просто скрип, а быстрые шаги, будто кто‑то пробежался.
Вот только даже при всём желании, бегать у нас в деревне некому.
Максимум — быстро идти.
И то только если автобус уезжает.
Боясь открыть окно, я всё‑таки выглянул в него, пытаясь найти источник звуков. Но там — только темнота, тишина и снег, который лежал так ровно, будто специально хотел сказать:
«Я тут ни при чём».
Разглядеть следы было невозможно, но в какой‑то момент я забыл о своём желании смотреть наружу, потому что услышал шаги… из комнаты.
По‑настоящему мёртвая тишина прервалась скрипами из той комнаты, где быть никого не должно. Но шаги… они были настоящими. Пугающими. И они приближались.
Всё ближе.
И ближе.
И ближе.
Паника подкрадывалась ко мне быстрее, чем эти шаги. Сердце перехватывало дыхание, дыхание перехватывало сердце — в общем, организм решил, что пора паниковать всем отделом.
Когда звуки шагов были уже где‑то в длинном коридоре прихожей, я понял, что у меня большие проблемы.
Старые половицы не просто скрипели — я видел, как они прогибаются под чьим‑то весом.
Но никого передо мной не было.
Половицы скрипнули ещё раз — и звуки исчезли.
Возможные следы во дворе заметёт снегом, и никаких доказательств ночного происшествия у меня не останется. Мне нечего будет показать соседям, чтобы они не сочли меня сумасшедшим.
Но, как оказалось, это и не потребуется.
Той ночью приходили не только ко мне.
За весь день я услышал десятки встревоженных рассказов.
У всех — одно и то же: странные шорохи, скрипы, шаги, чувство присутствия.
Кто‑то говорил, что слышал дыхание.
Кто‑то — что видел тень.
А баба Зина уверяла, что к ней приходили «двое», но она их прогнала половником, потому что «нечего ночью ходить без предупреждения».
— Ты бы это… сходил бы посмотрел, что там. Я думаю, днём тебе ничего не угрожает, — сказала мне соседка, указывая в сторону леса.
Сказала так уверенно, будто сама каждое утро ходит туда на зарядку.
Я чуть не послал её куда подальше, несмотря на её почтенный возраст и способность ругаться быстрее, чем я думаю.
Кошмары оживали, и мои надежды на то, что мистика существует только в выдуманных историях, рассыпались, как мои планы на спокойную старость.
Я ворошил свои припасы, вытаскивал из закромов все накопленные за жизнь доски — те самые, которые «когда‑нибудь пригодятся», — и просто забивал ими окна.
Я не мог иначе.
Та самая ночь во мне что‑то переключила: будто кто‑то внутри меня нажал кнопку «бояться всего».
С яростью забивая гвозди, я действительно надеялся, что это поможет.
Что доски защитят меня от неведомого чудовища.
Хотя, если честно, доски были такие тонкие, что их мог сломать даже ветер, если бы у него было настроение.
Неделя шла тревожно.
Каждый тёмный и вроде бы спокойный вечер я ожидал подвоха.
Сквозь щели в забитых окнах я видел немногочисленных жителей, которые решили уехать. Они ковыляли по единственной улице с сумками наперевес, как пингвины, которые решили мигрировать.
И я искренне им завидовал.
У меня такой возможности не было — автобус ходил раз в неделю, а я пропустил последний, потому что спорил с чайником.
Тот самый подвох, который должен был случиться, произошёл к концу ноября.
Я сидел в своей избе перед забитым окном и думал о том, что, может быть, зря я всё это затеял.
Может быть, стоит оторвать доски и жить как раньше.
Как раньше — когда максимумом мистики был странный звук в подвале, который мы списывали на Петровича.
Но я ещё не знал, что как раньше уже не будет.
Потому что «раньше» — это до того, как в деревню пришло оно.
И оно не собиралось уходить.
Резкий звук вырвал меня из состояния задумчивости. Я продолжал сидеть перед забитым окном и просто бездумно смотрел на доски — как человек, который уже не понимает, он их забил или они сами пришли. Но внезапный, громкий крик из леса заставил меня вздрогнуть так, будто меня кто‑то дернул за душу.
Тот самый крик.
Тот, что я когда‑то слышал.
Тот, после которого я перестал выходить ночью даже за хлебом.
Я встрепенулся, вырвался из своих мыслей и отошёл от окна. Оно — то самое чудовище — возможно, прямо сейчас где‑то там, в темноте, вылезло из своей норы, ямы или, судя по звуку, из плохого настроения. И самое страшное даже не в этом.
Самое страшное — я не знаю зачем оно идёт в деревню.
А когда ты не знаешь зачем, это всегда хуже, чем если бы знал.
Около часа всё было тихо и спокойно.
Тишина была такая плотная, что казалось — если её потрогать, она хрустнет.
И ровно до того момента, пока скрип снега не раздался где‑то рядом, за забитыми окнами.
Скрип снега то нарастал, то стихал — будто кто‑то бегал вокруг моего дома, проверяя, где у меня слабые места.
А слабые места у меня были все.
И дом это знал.
И тогда я понял: оно ищет вход.
И оно его найдёт.
Потому что в дальней части комнаты я услышал скрип — уже внутри.
Сгущая и без того мрачные краски, этот звук прорезал тишину, как нож по стеклу.
Шаги становились ближе.
Громче.
Страшнее.
Я стоял на кухне, вжался в забитое окно, как будто оно могло меня защитить. И тут меня пробрало до костей: окна забиты, дверь заколочена, а я — человек, который забил всё так хорошо, что теперь сам не может выбраться.
Схватив доску, я попытался её оторвать.
Но какого‑то чёрта я забил её такими огромными гвоздями, будто готовился к нашествию мамонтов.
И да — она не отрывалась.
Совсем.
Даже не шевельнулась.
Я понял, что в случае опасности я смогу разве что попрощаться.
Шаги в моём доме доползли до тёмного коридора прихожей.
Остановились.
И я ощутил на себе взгляд — тяжёлый, мёртвый, такой, будто кто‑то смотрит на меня и оценивает: «Ну да, не жилец».
Я хотел покрасить окна в зелёный цвет, чтобы хоть как‑то скрасить ущербность нового дизайна моего дома. И прямо сейчас меня осенило.
Я посмотрел на ведро с зелёной краской.
Потом — на пустой коридор, из которого, возможно, что‑то смотрело на меня.
И понял: это мой шанс.
Я беру ведро.
Снимаю крышку.
Доски под моими ногами скрипят так, будто пытаются меня отговорить.
Впереди — пустой коридор.
И я хочу убедиться, что он действительно пустой.
Жертвуя дорогущей краской.
И, возможно, остатками здравого смысла.
Резко я выливаю ведро зелёной краски в коридор — и в ту же секунду раздаётся жуткий крик.
Но не из леса.
Не с улицы.
А из самого коридора, куда я только что плеснул краску.
Свет гаснет, полумрак разлетается по дому, лампочки взрываются одна за другой, будто решили уйти в отпуск. А я стою в ступоре, держу пустое ведро и пытаюсь понять, что именно в моей жизни пошло не так.
За секунду до того, как свет исчез, я успел заметить главное:
когда я вылил краску в пустоту, часть её остановилась в воздухе.
Просто зависла.
Как будто попала на что‑то невидимое.
И это «что‑то» стало аккуратно окрашиваться в зелёный цвет.
Фигура дёрнулась в сторону — и я её увидел.
То самое чудовище.
Фигура обычного человека…
Если не считать того, что она была ростом под потолок, с огромной овальной головой и манерами человека, который не любит, когда на него выливают краску.
Ранее прозрачная, а теперь зеленоватая фигура сдвинулась в сторону.
Скрипы досок разлетелись по дому, как будто дом решил сыграть драматическую музыку.
Чудовище удалялось в сторону комнаты, а с него стекала зелёная краска, оставляя за собой след, будто оно только что участвовало в ремонте и осталось недовольно результатом.
Путь был свободен.
Дверь — впереди.
Ключи — в замке.
И я бегу.
Я подбежал к двери, трясущимися руками провернул ключ и выбежал из дома так быстро, как никогда в жизни.
Где‑то позади оно кричало — громко, обиженно, возмущённо.
Ему явно не понравилось то, что я сделал.
Но было уже поздно что‑то менять или о чём‑то думать.
Я бежал, а за спиной раздавался крик существа, которое, возможно, впервые в жизни столкнулось с тем, что его покрасили в зелёный.
Лес впереди. Тёмный лес. Страшный, жуткий, такой, что даже деревья стоят, как будто им самим страшно. Они трещат от ветра, будто жалуются на жизнь. Я бегу — и мне становится холоднее с каждой секундой, как будто мороз решил проверить, насколько я вообще вынослив.
Я понимаю, что совершил ошибку.
Что надо было вернуться.
Что не стоило бежать в лес ночью, особенно после того, как я разозлил невидимое существо зелёной краской.
Но в тот момент, когда я решаю развернуться, впереди раздаётся утробный вопль.
Такой, что тишина сама испугалась и убежала.
Крик идёт из‑под земли.
Впереди меня — огромная трещина в земле.
Шириной всего полметра, но длиной метров десять.
Как будто земля решила: «Ну всё, я устала, я раскалываюсь».
Я подхожу ближе.
Смотрю вниз.
И ничего не вижу.
Трещина уходит так глубоко, что кажется, будто там отдельная квартира, но света нет.
Зато кое‑что слышно.
Прямо оттуда доносится крик.
Жуткий.
Глухой.
И он приближается.
Что‑то невидимое лезет оттуда.
Что‑то новое.
Какое‑то чудовище…
И я понимаю:
если первое было ростом под потолок, то это, судя по звуку, ростом под фундамент.
Моё возвращение в деревню было стремительным — я бежал так, будто участвовал в сельской олимпиаде по панике. Я надеялся, что чудовищ там уже нет, но на всякий случай переночевал у соседей. Они, кстати, даже не удивились: у них уже неделю ночевали три человека, два кота и один петух, который тоже боялся леса.
Утром, вернувшись в свой дом, я обнаружил внутри огромное количество зелёных пятен.
Оно бегало по моему дому.
Оно было в моём доме.
Чудовище из‑под земли, которое я так старательно покрасил, устроило у меня ночную экскурсию.
А на стене я обнаружил послание, написанное той же зелёной краской:
«Мёртвые не причинят вреда живым. Не бойся. Мы просто нашли выход и хотим посмотреть, как живут те, у кого жизнь ещё есть».
Послание меня поразило.
Во‑первых, почерк был ужасный.
Во‑вторых, я понял, что это за чудовища.
Почему их крики были такими загробными.
Почему они лезли из‑под земли.
Они — мертвые, которые нашли дверь «выход» и решили, что экскурсия в мир живых — это отличная идея.
И если это так, то я предположил, что кое‑что может нам всем помочь.
И вроде бы — сработало.
Я никуда не уехал.
Теперь мой дом, как изнутри, так и снаружи, выглядит как пристанище безумца: на каждом метре выцарапаны кресты, окна забиты досками, а дверь подпёрта табуреткой, потому что табуретка — это святое.
Но я не сумасшедший.
Это вынужденная мера.
Я пытаюсь не впустить в дом кое‑что, что утверждает, будто пришло «с добрыми намерениями».
Вот только я в это не верю.
Я вообще никому не верю после того, как меня покрасили в зелёный взглядом.
Поздними ночами я слышу во дворе странные скрипы снега.
Но они исчезают быстро, и в дом теперь ничего не пробирается.
Возможно, меня защищают кресты.
А возможно, существа просто решили, что я слишком нервный и лучше меня не трогать.
Что ж, и в первом, и во втором случае — я пока что в безопасности.
Не знаю, будут ли они продолжать приходить.
Не знаю, будут ли пытаться пробраться.
Но криков становится больше, а шагов всё меньше.
А это значит, что они теперь ходят куда‑то в другую сторону.
Возможно — к вам.
Но вы уже знаете, что может вам помочь.
И желательно — заранее купите зелёную краску.
P.S. Спасибо, что дочитали. Как только мы окончательно протрезвеем, перестанем слышать шаги в коридоре и найдём ведро с краской, мы обязательно вернёмся с новыми, ещё более нелепыми ужасами. Не скучайте. И если услышите крик — это не к вам. Наверное.