Тридцать четыре года назад, когда члены редколлегии "Истляпа" были молодыми, а кое-кто и симпатичным, они сочинили маленькую антиутопию, опубликовав её в нескольких анархистских, националистических и левых газетах.
Роскошный плавучий госпиталь “Санта-Барбара” впервые покинул американские воды и отправился в Европу. В обратный путь его сопровождали два эсминца, атомная подводная лодка и эскадрилья истребителей. Внутри корабль был нашпигован агентами ЦРУ и санитарами с военной выправкой. Всё это делалось для одного-единственного пассажира – сержанта воздушно-десантных войск Бэзила Буслаеффа. Он был единственным, оставшимся в живых из 500-тысячного ограниченного контингента войск ООН, высадившихся в России в Санкт-Петербурге весной 2000 года.
Глава правительственной комиссии, не став дожидаться прибытия “Санта-Барбары” в Штаты, самолично прилетел в Гамбург, чтобы побеседовать с везучим сержантом. Встретивший его психиатр с сомнением покачал головой.
- Не знаю, не знаю, - сказал он. – Я уже говорил с ним. Впрочем, судите сами…
Высокопоставленный чиновник беседовал с Буслаеффым весь остаток дня и ночь до рассвета. В то, что он услышал, было трудно поверить…
“Я был в составе десанта, сброшенного в районе аэропорта “Пулково” за шесть часов до подлёта транспортных самолётов. Высадка прошла без проблем. Аэропорт опустел ещё во время прошлогодних столкновений между местным населением и прибывающими отовсюду беженцами, и сейчас здесь не было никого, кроме одичавших собак и чаек. Очистив взлётно-посадочные полосы от мусора и прошлогодних трупов, десант выставил охрану и стал ждать своих. Радиосвязь с высадившимися в гавани морскими пехотинцами была устойчивой. Через каждые полчаса они сообщали, что у них тоже всё о'кей.
И вот он наступил, великий и долгожданный миг! Над аэропортом, заходя на посадку, сделал круг первый транспортный самолёт. Наконец-то цивилизация пришла и на эту землю! Ещё пять минут, ещё минута… С волнением и восторгом смотрели мы, как колёса гигантской машины коснулись бетона полосы. Командир обернулся, чтобы ещё раз хозяйским взглядом окинуть аэродром – и дико закричал. Посреди посадочной полосы стоял огромный ржавый бульдозер.
Пока мы разбирали обломки самолёта и вытаскивали обгорелые трупы, спецгруппа обыскивала каждый квадратный дюйм взлётного поля в поисках диверсанта. Долго искать не пришлось. В десяти шагах от бульдозера, в траве, обнаружился спящий небритый субъект с расстёгнутой ширинкой. Когда задержанного подвели к лейтенанту, он икнул и открыл мутные глаза.
- Ты партизан? – бесцветным голосом осведомился лейтенант.
- Я… Вася! – ответил тот, и мы закачались от его дыхания.
- Что ты здесь делаешь? – почти шёпотом спросил Коллинз, судорожно расстёгивая кобуру.
- А чё? Все так делают. Мне до сортира на бульдозере не доехать – там ступеньки…
Трясущейся рукой Коллинз разрядил в него всю обойму. Последнее, что я запомнил, были синие буквы на мёртвой руке: "ВАСЯ".
Похоронив погибших, мы двинулись к центру Петербурга.
Население отнеслось к нашему приходу на удивление равнодушно. С той же лёгкостью, что и аэропорт мы захватили мэрию, горсовет, Большой Дом. В полуразрушенном телецентре обломки аппаратуры ещё хранили память о слепой ярости толпы. Впрочем, даже если бы техника чудом и сохранилась, пользы от неё не было бы никакой: в городе не было света.
Кое-как, с помощью аварийной электростанции, обеспечили электричеством здание мэрии и приступили к наведению элементарного порядка. Отдел пропаганды отпечатал сто тысяч листовок с обращением генерала Крамера к населению. Генерал призывал туземцев к сотрудничеству. Этот же призыв каждый час повторялся по армейскому вещанию. Следующим этапом было умиротворение вооружённых группировок. Политическая жизнь эпохи постперестройки оставила нам в наследство огромное количество враждующих друг с другом группировок. Правда, большинство перебило друг друга, и всё же их оставалось достаточно для того, чтобы ребята не скучали в казармах.
Несмотря на изрядный боевой опыт, воевать эти придурки совершенно не умели. Их выкуривали из разрушенных домов, как тараканов. Наши потери от огня боевиков были ничтожны. Гораздо больше наших ребят нашло свою смерть под развалинами домов, которые не выдерживали топота армейских ботинок и привычки открывать двери ногами. Лейтенант Коллинз погиб от свалившегося сквозь гнилые перекрытия унитаза. Всё моё отделение провалилось с третьего этажа в подвал, затопленный водой. Но надо мной, казалось, взяла шефство какая-то сила, удерживавшая от визитов в опасные места. В реальность этой силы я почти поверил после одной переделки, в которой чудом остался жив.
Мы преследовали небольшую банду анархо-фашистов. Они долго метались по проходным дворам, но в конце концов всё-таки привели нас к своему логову – огромному полуразрушенному дому в Свечном переулке. После короткой перестрелки мы ворвались в дом. Я бежал последним и, запнувшись на секунду, не успел захватить тяжёлую дверь, украшенную смачными надписями, где единственным цензурным словом было “Вася”. С размаху она заехала мне по каске, отшвырнув метра на четыре. Оглушённый, ничего не соображая, я, словно во сне, увидел, как дом медленно обрушился внутрь себя хороня всех находившихся там.
(Продолжение следует)