Он существовал как в тумане. Не в том, что стелется над рекой на рассвете, а в ином, густом и липком, что заполняет все внутри, вытесняя жизнь подменой. Теперь, когда туман начал рассеиваться, он впервые за долгие годы увидел пропасть, над которой балансировал.
Воспоминания накатывали, острые и неловкие, как обломки. Пятый класс. Родник, пахнущий мокрым камнем и листвой. Бутылка из-под «Ессентуков» в руках отца — того, идеального, кто таскал его на рыбалку и смеялся так, что звенели уши. Он тайком сделал глоток из бутылки и и мир взорвался белой, обжигающей ненавистью. Жидкий огонь прошел через него, оставив в памяти клеймо. В бутылке была водка.
Вторую попытку, уже сознательную, в девятнадцать, он совершил как эксперимент над собой: ледяное шампанское в одиночку, под аккомпанемент тишины в тёмной комнате. Итог — тело, превратившееся в враждебную, болезненную субстанцию. Но курс был задан. Сначала — редкие вспышки, эйфория дарованная химией, кайф, украшающий серые дни. Потом — тихое сползание личности вниз. Зеленый змий оказался не драконом, а тихим, домашним паразитом. Он пил под сериалы, пил под «успех», когда материальное улучшилось и на полках замерли стройные шеренги элитных бутылок. Они стояли там, как обещание иного, легкого мира.Мир и стал иным, но не легким. Он сжался до размеров экрана и дивана. Незаметно ушли хобби, замерли недостроенные проекты на даче — монументы забытых намерений. Тело взбунтовалось: лишний вес, лицо, прошитое алыми звёздочками карт новых сосудов, печень — тупая, налившаяся свинцом гиря под ребром.
Утро окрашивалось в свинцовый цвет еще до рассвета, в три часа, под аккомпанемент изжоги и горькой отрыжки. Жизнь текла где-то там, за окном тумана, а он был внутри — немой, парализованный, наблюдатель собственного распада. Черта оказалась не яркой полосой на асфальте, а простым, бытовым решением. Сесть за руль. Поехать за добавкой. В этот момент не было ни кайфа, ни эйфории — только туманная, всепоглощающая необходимость. Высшие силы, если они есть, проявили не гнев, а милость. Он лишился прав, а не жизни — своей или чужой.Именно это его и пронзило. Не страх перед штрафом или общественным порицанием, а леденящая ясность: он рискнул всем ради порции яда. Это осознание, пришедшее в дни судебных ожиданий, разорвало пелену. Он читал про алкоголизм, как одержимый, и узнавал себя в каждой строке — вплоть до последней черты, до которой оставался один шаг.Решение было тихим и абсолютным. Разговор с женой. Выброшенные пустые бутылки, звенящие на помойке похоронным маршем. Покупка строительных материалов — грубого, честного дерева и цемента, которые надо обтесывать и замешивать руками, возвращая тактильность миру.Первая неделя трезвости была войной на два фронта: с внутренней пустотой, той самой, библейской и с нервами, натянутыми как струны. Жена уехала — и это было спасением. Не на кого было срываться, кроме себя. Он отвоевывал себя по сантиметру. И случилось чудо — не громкое, а тихое, физиологическое. Ушла изжога. Стихла боль в боку. Утро перестало быть серой мукой. Мир не заиграл красками сразу, но туман отступил, и он увидел ландшафт своей жизни — запущенный, но реальный. Алкоголь был как студень, густое, аморфное желе, которое поглотило его целиком. Он жил в коконе, где желания были не его, а смутными импульсами этой субстанции. Теперь желе растаяло. Он остался на холодном ветру реальности — голый, дрожащий, но свободный. Свободный распоряжаться внезапно открывшимся временем, которое раньше утекало в похмельные провалы. Финансы не улучшились магически — пришлось платить по старым счетам: права для жены, штрафы, страховка. Но деньги теперь были не топливом для саморазрушения, а инвестицией в иное будущее.Мой новый знакомый (назовем его Алексей) говорил об этом без тени вины. В его глазах читалась не расплата, а дар. Случившееся он воспринял не как наказание, а как жёсткую, но необходимую операцию по извлечению из кокона. Им владела странная, трезвая радость человека, который вовремя остановился у обрыва и теперь, отдышавшись, смотрит на открывающуюся даль. Впереди у него был спорт, сброс веса и простая, нефальшивая жизнь под собственным, а не навязанным флагом.
Глядя на него, я думал лишь об одном: мы так часто соглашаемся плавать под чужими флагами, принимая их цвета за свои. А надо всего лишь выпрямиться, стряхнуть с плеч липкую паутину привычного отравления и поднять собственный стяг. Даже если сначала ветер будет обжигать кожу. Это и будет реальная жизнь.