Сильное впечатление по поводу эпохи 1800-1900х годов в Америке на меня произвела сначала Хижина дяди Тома, затем Унесенные ветром, где частично развенчивались мифы первой книги. Мол, это сами же Северяне в борьбе против рабства распускали грязные слухи о Юге. На Юге же Мамушек любили, как любила Скарлетт.
Мне, как русскому человеку, интересующемуся историей опосредованно, этих произведений как будто было достаточно, чтобы сформировать для себя общее мнение по поводу чужой эпохи чужой страны. Но затем я открыла для себя феминизм.
Следующая книга, перевернувшая мое сознание, была авторства Тони Моррисон, “Возлюбленная”. В ней рассказывалось об истории женщины, которая сбежала из рабства с детьми как раз в период, когда его отменили вскоре. Через ее воспоминания двадцатилетней давности (история основана на реальных событиях) читатель погружается с головой в грязь и бесчеловечность того времени. Не через ужасы, как в “Хижине”, а как раз через историю “хорошего дома” как в Унесенных ветром. И вдруг ты понимаешь, что предыдущие книги были написаны белыми людьми. Потому что взгляд цветного человека, цветной женщины — это абсолютно другая реальность, заставляющая сердце сжиматься в точку.
Анджела Дэвис в своей книге “Женщина, раса, класс” раскрывает эту тему максимально подробно. Несмотря на то, что книга — историческая карта мнений, расового вопроса и движения за избирательное право женщин, она написана приятным, простым языком, через который читатель образно представляет изменения в историческом ландшафте США 19-20 века.
Писательница скрупулезно рассказывает о важных именах в истории избирательного права и антирабовладельческого движения, анализирует пропаганду и поднимает философские вопросы, но главное, говорит о тех, кто теряется в вопросе права и расы — о цветных женщинах, трижды угнетенной группе — по полу, расе и классу, соответственно.
Через рассказанную историю я постоянно сталкивалась с когнитивным диссонансом. Например, в вопросе наследования. Ведь принято считать, что отец передает ребенку свою фамилию — так мужчине выгодно продолжать род, вычеркивая из уравнения женщину, мать. Однако, оказывается, так было не всегда. Когда белые мужчины обладали полной властью над женщиной в рабстве, это правило отбрасывали за ненужностью.
«Год спустя после запрещения ввоза рабов из Африки суд Южной Каролины постановил, что рабыни не имеют никаких юридических прав на своих детей. В соответствии с этим решением отобрать и продать детей у черных матерей можно было в любом возрасте, так как «дети рабов… находятся на том же уровне развития, что и другие животные»
Также Анджела Дэвис подробно рассказывает о положении цветного населения в период после отмены рабства. Я, необразованный в этом плане человек, подозревала, что все было не так гладко, однако не знала, на сколько.
Как отмечал У. Дюбуа, доход от системы аренды заключенных убедил многих южных плантаторов полностью перейти на использование принудительного труда — некоторые плантаторы эксплуатировали сотни черных заключенных. Поэтому как власти штатов, так и наниматели были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы посадить в тюрьму как можно больше черных. У. Дюбуа пишет, что «с 1876 года негров арестовывали по малейшему поводу и приговаривали к длительным срокам заключения или штрафам, которые они должны были отработать». Это извращение системы уголовного правосудия тяжелым гнетом давило на бывших рабов. Но особенно жестоким нападкам системы правосудия подвергались женщины. Насилия, от которых женщины постоянно страдали в период рабства, не прекратились и после освобождения. По сути дела, сохранилось положение, при котором «на цветных женщин смотрели как на законную добычу белых мужчин…», а если негритянки давали отпор этому насилию, то зачастую могли оказаться в тюрьме, где становились жертвами системы, ставшей возвращением к иной форме рабства.
Как оказалось, история отмены рабства и борьбы за женские права была куда более запутанной, чем я себе представляла. Также иронично оказалось, одно вытекло из другого.
Потому что в авангарде антирабовладельческого движения стояли женщины. Хотевшие помочь цветному населению и своим черным сестрам, они пытались собрать подписи в петициях… но выяснили, что у них нет права голоса. Лишь на контрасте, через заботу о других, как это бывает, белые женщины поняли, что их отсутствие прав на собственность и предназначение быть матерью, перекликается с положением рабов.
Однако, к сожалению, это озарение и создание женских клубов не объединило женщин всех цветов кожи. Даже в этой группе они разделились на классы.
В начале века возник серьезный идеологический союз, по–новому связавший расистов с теми, кто отвергал равенство полов. Духовная атмосфера — даже в прогрессивных кругах, — казалось, была безнадежно заражена иррациональной идеей превосходства англосаксонской расы. Усиленное распространение расистской пропаганды сопровождалось не менее усердным распространением идей мужского превосходства. Если людей с небелым цветом кожи — в США и за их рубежами — изображали как невежественных варваров, то женщин — имеются в виду белые женщины — представляли только как матерей, основное назначение которых заключалось в том, чтобы выкормить и воспитать детей мужского пола.
К огромному сожалению (для Анджелы Дэвис и для меня, как читательницы в 21 веке) пропаганда расизма разделила женское движение.
Ведь после отмены рабства черным мужчинам хотели дать право голоса. Не женщинам. И белые женщины почувствовали в этом угрозу для себя, лидеры движения высказывались неблагоприятно по этому поводу. Черные же женщины, озабоченные в первую очередь идеей выживания своей расы в целом, не поддерживали белых.
А еще в борьбу вступил вопрос класса. Ведь белые женщины домохозяйки из средних и высших слоев общества не понимали семьи рабочего класса, трудившихся на заводах за копейки. А женщины-работницы не понимали первых. Они мыслили, что их проблема решится поднятием общего уровня жизни, в то время как белые женщины более обеспеченных слоев общества думали о политике.
«Женщина требует права голоса, а не хлеба» — так называлась речь Сьюзен Б. Энтони, с которой она часто выступала, пытаясь вовлечь больше женщин–работниц в борьбу за предоставление избирательного права. Уже само название речи говорило о том, что она критически относилась к тому, что женщины–работницы сосредоточивались на своих насущных потребностях. Вполне естественно, они стремились к практическому разрешению своих непосредственных материальных нужд, и поэтому их не вдохновляло обещание суфражисток, что право голосовать поставит их вровень с их эксплуатируемыми и угнетаемыми мужьями.
Однако со временем женщины даже из рабочего класса начали осознавать проблему отсутствия у них права голоса.
После того как при пожаре на фабрике компании по пошиву мужских рубашек в Нью—Йорке трагически погибло 146 женщин, стало совершенно очевидно, что назрела необходимость в законодательстве, запрещающем женщинам работать в условиях риска для жизни. Другими словами, женщинам–работницам избирательное право было необходимо для того, чтобы гарантировать саму их жизнь.
К сожалению, вопреки развивающейся истории, эти вопросы “права, защиты на работе” не касались черных женщин вообще. Как часто и бывает (как и в моем сознании) они выпадали из вопросов обсуждения этих тем.
Потому что 95% населения черных женщин не имели в принципе права на работу и следующие сто лет после отмены рабства были заняты только в качестве домашней прислуги, одной из самых низкооплачиваемых должностей. А так как “профсоюза домохозяек” не существует и по сей день, потому что это одна из самых тяжелых и трудноизмеримых работ в принципе, черные женщины не могли расчитать даже на личную безопасность. Ведь хоть рабство и было отменено, их воспринимали на уровне с домашней мебелью. То есть мужчины имели право распоряжаться ими как хочется. Трудно высчитать количество изнасилований того времени. Ведь прав пожаловаться или довести дело до суда у цветных женщин не было тоже.
Опыт вьетнамской войны дал новый пример того, до какой степени расизм может служить подстрекательством к изнасилованию. Так как в головы американских солдат вдолбили, что они сражаются с низшей расой, то им могли внушать, что изнасилование вьетнамских женщин является необходимой воинской обязанностью. Их даже могли инструктировать, как насиловать женщин при «обыске». Неписаным законом военного командования США было систематическое поощрение изнасилований, так как это было крайне эффективным оружием массового террора. Где эти тысячи и тысячи ветеранов вьетнамской войны, свидетели и участники этих ужасов? В какой степени опыт этих зверств повлиял на их отношение к женщинам вообще? Хотя было бы серьезной ошибкой видеть в ветеранах вьетнамской войны основную массу тех, кто совершает половые преступления, вызывает мало сомнений тот факт, что страшные отзвуки вьетнамского опыта по–прежнему ощущаются сегодня всеми женщинами в США.
Но что сделали белые мужчины, чтобы со своей стороны обезопаситься в глазах общественности? Решили защитить “свою собственность” - белых женщин — усиленной пропагандой обратного. Так возник миф о “Черном насильнике”.
Читая книгу, я понимала, как и Анджела Дэвис, которая об этом рассуждает — насколько это сложный и неоднозначный вопрос, от которого в итоге страдали черные женщины. Ведь и среди черных мужчин были насильники. И среди белых. Да, пропаганда была огромной, из-за которой возник даже закон Линча, но при этом черные женщины пытались защитить своих.
Так, например, одну черную женщину осудили за убийство белого мужчины в качестве самообороны. Чудом, благодаря женскому движению, ее оправдали. Однако следующим делом она пошла требовать освобождения своего черного мужа, которого оклеветали в изнасиловании белой женщины. И тут уже женское движение не пошло навстречу — потому что морально-этический вопрос был слишком сложен.
В итоге, в совокупности с расизмом, до аж середины двадцатого века, женское движение было поделено на белых и цветных. Белые клубы не принимали черных, черные не доверяли белым, несмотря на то, что боролись женщины за одно дело.
Влияние этого нового мифа было огромным. Не только была сломлена оппозиция отдельным линчеваниям — ибо кто осмелится защищать насильника? — но среди белых ослабла и поддержка борьбы за равноправие черных вообще.
И Фредерик Дуглас, и Ида Б. Уэллс отмечают в своих исследованиях о линчеваниях, что, как только пропагандистский призыв против изнасилований превратился в законное оправдание для линчевания, белые, выступавшие раньше в защиту равноправия для черных, все больше стали опасаться принимать участие в их освободительной борьбе.
Одним из следующих тяжелейших вопросов был вопрос материнства. После отмены рабства белых матерей называли “создательницами расы”, что в свою очередь также ограничивало возможности женщин. Кстати, именно этот мотив прослеживается в книге Хижина дяди Тома, как пишет Анджела Дэвис.
Книга написана белой женщиной и в черных персонажах нет их настоящих черт — это лишь переложение предствления белых об их жизни или описание жизни белых в принципе в другом сеттинге. Даже несмотря на то, что книга внесла огромный вклад в борьбу с рабством.
Например, черным не была знакома концепция “домашний труд лежит на женщине, а мужчина глава семьи”. Так как весь труд черных принадлежал в рабстве белым, черные семьи наоборот с радостью разделяли поровну домашний быт, потому что это было единственное, что они могли (если могли) делать для себя. Также среди черных мужчин не было исторически развито мужское превосходство, так как в рабстве специально подкашивали эту мысль — не давали заводить постоянные семьи и мужчин называли “мальчиками”.
В Хижине дяди Тома же ничего из этих исторически сложившихся черт уклада семьи черных не было отражено. Там была показана типичная для сознания белых семья — грозный, смелый герой и героиня-мать, которая со страхом реагирует на предложение мужа бежать из рабства. Решается же только тогда, когда ее сына угрожают продать.
В пример Анджела Дэвис также приводит известную сцену из книги: героиня бежит через разломанный лед реки от преследователей, не зная, какие силы ее на это сподвигли - вероятно, божественная воля и материнский инстинкт.
Анджела Дэвис критикует эту мотивацию. Потому что в реальности, как и для героини книги Тони Моррисон (исторической личности), убившей своего ребенка, чтобы того не схватили — не было для черных сильнее мотивации, чем ослепляющая ненависть к рабству. Белым же этого в полноте своей было не понять. Поэтому героям книг и давали “белые” мотивы - материнство, свобода, божественная воля — а не испепеляющий гнев на поработителей.
Со временем, к началу двадцатого века, роль матери белыми женщинами тоже осозналась как форма рабства. Не существовало ведь доступных видов контрацепции.
Когда феминистки XIX века выдвинули требование «добровольного материнства», началась кампания за контроль над рождаемостью. Ее сторонников называли радикалами и подвергали такому же осмеянию, какое выпало на долю сторонников борьбы за избирательные права для женщин. Для тех, кто доказывал, что жена не имеет права отказывать своему мужу в удовлетворении его желаний, «добровольное материнство» считалось чем–то дерзким, возмутительным и диковинным.
К огромному сожалению здесь белые и цветные женщины тоже не были солидарны. Ведь опять же, их исторический опыт в этом вопросе был разным.
Если белые женщины боролись за собственный контроль над материнством, черных женщин столетиями к этому принуждали. Стерилизация черных существовала массово даже в двадцатом веке.
Почему доморощенные избавления от беременности и вынужденные детоубийства были таким частым явлением во времена рабства? Вовсе не потому, что черные женщины нашли таким образом выход из своего затруднительного положения, а скорее потому, что они были доведены до отчаяния. Аборты и детоубийства были актами безрассудного отчаяния, мотивированными не биологическим процессом деторождения, а гнетом рабовладения. Большинство этих женщин, несомненно, выразили бы глубочайшее возмущение, если бы кто–нибудь приветствовал их аборты как ступеньку на пути к свободе.
К 1977 году принятие конгрессом поправки Хайда дало право прекращать федеральное финансирование абортов.
Черные женщины, пуэрториканки, мексиканки и индианки, так же как и их не имеющие средств белые сестры, были таким образом фактически лишены права на легальный аборт. А поскольку хирургическая стерилизация, финансируемая министерством здравоохранения, просвещения и социального обеспечения, оставалась бесплатной, то все больше и больше бедных женщин вынуждены были выбирать постоянное бесплодие.
Как было выяснено, под эгидой Комиссии евгенистов в штате Северная Каролина с 1933 года было осуществлено 7686 стерилизаций. Хотя операции оправдывались как меры предотвращения воспроизводства «умственно отсталых», около 5 тыс. стерилизованных были черными.
По оценке Карла Шульца, директора службы по делам населения при этом министерстве, на самом деле от 100 тыс. до 200 тыс. стерилизаций финансировались в том году федеральным правительством. Между прочим, во времена гитлеровской Германии в соответствии с нацистским законом о здоровой наследственности было осуществлено 250 тыс. стерилизаций. Как могло случиться, что с «рекордом» нацистов, господствующим годы, почти сравнялось число финансируемых американским правительством стерилизаций лишь на протяжении одного года?
Со временем постепенно развивалась история с легитимацией контрацептивов, у женщин появилось избирательное право, но вопросы половой, расовой и классовой борьбы за права женщин остались.
Например, во время второй мировой войны много женщин вышло на работу вне дома, однако домашние обязательства также остались на них, при том, что высокие должности по прежнему доставались мужчинам.
Если продукт, производившийся в домашнем хозяйстве, имел потребительную стоимость прежде всего потому, что отвечал основным потребностям семьи, то значимость товаров фабричного производства заключалась главным образом в их меновой стоимости, их способности удовлетворять стремление предпринимателя к прибыли. Эта переоценка материального производства определила, помимо территориального производства (между домом и фабрикой), фундаментальное структурное разделение между натуральным хозяйством и капиталистической экономикой, ориентированной на прибыль. Так как работа по дому не приносит прибыли, домашний труд, естественно, стал считаться второстепенным по сравнению с капиталистическим наемным трудом.
В целом, вместо рецензии, у меня получилось краткое содержание книги, но мне кажется, даже в таком формате об этом было важно сказать.
Сейчас, из двадцать первого века, мы знаем, что женщинам всех цветов кожи и сословий пришлось и до сих пор приходится сражаться за место в этом мире. Для того, чтобы совершать научные открытия (“52 упрямые женщины”, Рейчел Свейби), за то, чтобы бороться с последствиями сексуальной революции и тем, что мужчины снова обернули в свою сторону даже контроль женщин над рождаемостью, как сделал это Хью Хефнер, популяризировав журнал Плейбой и сексуализацию женщин на счет этого (“Темная сторона сексуальной революции”, Луиза Перри), но книга Анджелы Дэвис доступным языком рассказывает об истоках этих вопросов и, к радости, победе во многих из них.
“Женщины, раса, класс” — это умное, пронзительное рассуждение, охватывающее разные стороны вопроса, рассказывающее историю женщин и морально-этическую историю страны, в которой можно увидеть зарождение нынешних проблем и победы над ними. Однозначно рекомендую.