Но вместе с этим началась и другая работа —невидимая, скрытая от посторонних глаз. На совещаниях в МВД и КГБ обсуждались планы по очистке столицы от нежелательных элементов. Город должен был быть не просто красивым, но и безопасным, идеологически выдержанным, свободным от всего, что могло бросить тень на советский строй. Составлялись списки людей, подлежащих высылке или изоляции. Диссиденты стояли в этих списках первыми. Их начали вызывать на беседы, предлагать добровольно покинуть Москву на время игр или готовиться к принудительной депортации. Алкоголиков и бомжей собирали на улицах и отправляли в лечебно-трудовые профилактории за пределами города. Психически больных, которые раньше свободно гуляли по районам и были частью московского пейзажа, упрятывали в психиатрические диспансеры. Цыганские таборы сгоняли со стоянок и вытесняли далеко за городскую черту. Даже обычных попрошаек, сидевших у церквей и на вокзалах, стали систематически задерживать. Москва должна была выглядеть благополучной — без единого признака социальных проблем.
Девушки, работавшие в гостиницах для иностранцев, тоже попали под пристальное внимание властей. На Петровке и Лубянке прекрасно понимали, что полностью искоренить это явление невозможно. Иностранцы всегда будут искать развлечений, а находиться всегда будут желающие их предоставить. Но масштаб нужно было контролировать, а главное — убрать тех, кто стал слишком заметным, кто мог создать скандал или привлечь внимание западной прессы. Началась разработка специальной операции, которая должна была зачистить Москву от валютных проституток перед началом Олимпиады.
В апреле начались первые аресты. Милиция провела серию рейдов по гостиницам — более жёсткие и масштабные, чем обычно. В холлы врывались сотрудники в форме и штатском, блокировали выходы, проверяли документы у всех женщин, которые выглядели подозрительно. Критерии были простыми: молодая, ухоженная, одета не по-советски, находится в гостинице без видимой причины. Таких уводили в служебные помещения, допрашивали, составляли протоколы. Кого-то отпускали с предупреждением, кого-то увозили в отделение милиции.
Девушки, которые раньше чувствовали себя относительно защищёнными благодаря связям с КГБ или договорённостям с администрацией гостиниц, вдруг обнаружили, что правила игры изменились. Те, кто работал информаторами, звонили своим кураторам, но получали холодные ответы: «Приказ идёт сверху, ничем помочь нельзя, нужно переждать». Администраторы и швейцары, раньше бравшие взятки и закрывавшие глаза на происходящее, теперь сами опасались попасть под раздачу и старались держаться в стороне. Система защиты рухнула в одночасье.
В мае операция набрала полную силу. Рейды проводились почти каждую ночь. Милиция приезжала в гостиницы целыми автобусами, прочёсывала этаж за этажом, выводила девушек прямо из номеров. Иностранцы возмущались, требовали объяснений, грозились жаловаться в посольство. Им вежливо объясняли, что это внутреннее дело советской милиции — борьба с преступностью — и просили не вмешиваться. Большинство предпочитало не связываться: скандал мог обернуться высылкой из страны или другими неприятностями.
Задержанных свозили в отделение милиции, где начиналась настоящая обработка. Снимали отпечатки пальцев, фотографировали в профиль и анфас, как уголовниц. Допрашивали часами, заставляя признаться в занятии проституцией, называть имена клиентов, рассказывать подробности встреч. Многие ломались, подписывали всё, что им подсовывали. Некоторые держались, отказывались давать показания, требовали адвоката. Их держали дольше, оказывали психологическое давление, обещали самые страшные последствия.
Юристы и адвокаты в таких делах помогали мало. Формально обвинения выдвигались не за проституцию — эта статья применялась редко и требовала серьёзных доказательств. Вместо этого использовались другие статьи Уголовного кодекса: тунеядство, бродяжничество, валютные махинации, нарушение паспортного режима. Найти подходящую статью было несложно — советское законодательство предоставляло широкие возможности для манёвра. Главное было не доказать вину, а обеспечить нужный результат — убрать человека из Москвы на несколько месяцев.
Некоторых девушек отправляли на принудительное психиатрическое освидетельствование. Это была излюбленная практика советских властей в отношении неугодных. Врачи в психоневрологических диспансерах ставили диагнозы, от которых было трудно избавиться потом: вялотекущая шизофрения, психопатия, социопатия. С такими диагнозами человека могли держать в закрытом учреждении месяцами, накачивать нейролептиками, ломать психику. А после выписки клеймо психически больного оставалось на всю жизнь.
Часть арестованных отправляли в колонии. Обычно это были условные сроки или короткие реальные — до года. Девушки попадали в женские зоны, где царили свои жестокие порядки. Там их встречали с презрением: «валютчицы», «путаны», «продавшиеся Западу». Над ними издевались, унижали, заставляли работать на самых грязных работах. Многие не выдерживали, ломались окончательно. Те, кто выходил через несколько месяцев, были уже совсем другими людьми — сломленными, запуганными, потерявшими всякую веру в справедливость.
Тех, кого не сажали, ждала административная высылка из Москвы. Это называлось «минус столица» — режим, при котором человеку запрещалось проживать в радиусе 101 километра от центра города. Формально это не было наказанием в уголовном смысле, но на практике ломало жизни не хуже тюрьмы. Паспорт изымали, ставили специальную отметку и выдавали предписание «покинуть Москву в течение 24 часов». Нарушение грозило реальным сроком за нарушение паспортного режима.
Девушкам давали время собрать вещи и определиться с местом жительства. Некоторые ехали к родственникам в провинцию — к родителям, бабушкам, дальним тётям. Это был самый простой вариант, хотя и не самый приятный. Приходилось объяснять, почему вдруг вернулась из столицы. Придумывать истории про сокращение на работе или проблемы со здоровьем. Родители не всегда верили, многие догадывались о настоящих причинах, но молчали. Позор на всю семью. Соседи шептались, в магазине косятся. Участковый регулярно проверяет.
Тех, у кого не было родственников или кто не хотел возвращаться в родные места, отправляли в города, расположенные чуть дальше запретной зоны: Владимир, Коломна, Муром, Тверь — небольшие провинциальные городки, где жизнь текла медленно и скучно. Здесь нужно было искать жильё, работу, как-то устраиваться. Без московской прописки это было непросто. Комнату снимали за большие деньги, а те сбережения, что удалось накопить за время работы в гостиницах, таяли с пугающей скоростью.
Работу найти оказывалось ещё сложнее. В паспорте стояла пометка, которую видели в отделе кадров любого предприятия. Вопросы задавали неприятные, смотрели с подозрением. Престижные места были закрыты сразу. Только самые простые должности, минимальная зарплата. Кто-то устраивался продавцом в магазин, кто-то уборщицей в школу, кто-то грузчицей на склад. После жизни в центре Москвы, после ресторанов и валютных баров, после красивых нарядов и интересных разговоров это было похоже на падение в пропасть.
Милиция держала высланных на особом контроле. Участковый приходил регулярно, проверял — на месте ли, не нарушает ли режим. Соседи расспрашивали, не появляются ли у неё подозрительные гости, не ведёт ли она аморальный образ жизни. Малейшая провинность могла обернуться новыми проблемами. Поэтому приходилось сидеть тихо, не высовываться, не привлекать внимание. Жизнь превращалась в унылое существование, где каждый день был похож на предыдущий.
Некоторых девушек ставили на учёт в психоневрологические диспансеры. Это означало регулярные визиты к психиатру, обязательный приём препаратов, постоянные наблюдения. Нейролептики вызывали заторможенность, набор веса, тремор рук. Внешность портилась быстро: лицо опухало, кожа становилась серой, глаза тускнели. Молодые красивые женщины превращались в апатичных существ, которые с трудом справлялись с простейшими задачами. А диагноз в медицинской карте закрывал дорогу к нормальной жизни навсегда.
Были случаи, когда девушки пытались вернуться в Москву нелегально. Приезжали к знакомым, жили без регистрации, надеялись переждать. Но милиция работала эффективно: облавы на вокзалах, проверки документов на улицах, рейды по съёмным квартирам. Поймать нелегала было делом времени, а наказание за нарушение режима высылки было суровым — реальный срок от года до трёх лет. После этого возвращаться уже было некуда и не к чему.
Истории девушек, попавших под высылку, были похожи одна на другую. Наташа из Ленинграда работала переводчицей, встречалась с иностранцами два года, копила деньги на кооперативную квартиру. Её взяли в мае прямо в холле гостиницы «Националь». Увезли в отделение, продержали трое суток. Родители отказались её принять, сказали, что дочери у них больше нет. Пришлось ехать в Калугу к двоюродной сестре. Устроилась кассиром в кинотеатр, живёт в коммуналке, все деньги ушли на взятки и обустройство. Связь с московскими подругами потеряла, о прошлой жизни старается не думать.
Марина из Москвы училась в Институте иностранных языков. Мечтала стать гидом-переводчицей. Познакомилась с девушками, которые работали в гостиницах. Решила попробовать ради красивой одежды. Попалась на втором месяце — неопытность сыграла свою роль. Выслали в Рязань, институт отчислил, карьера рухнула. Родители приняли, но отношения испорчены безвозвратно. Работает библиотекарем, получает 80 рублей в месяц. Замуж не выходит — женихи отваливаются, когда узнают про прошлое.
Света была дочерью партийного работника, жила в достатке, ни в чём не нуждалась. Пошла в гостиницу от скуки, ради острых ощущений. Отец пытался её вытащить, использовал связи, давал взятки. Не помогло — приказ был сверху, исключений не делали. Выслали во Владимир. Отец от неё отрёкся публично. На партийном собрании заявил, что дочери у него нет. Мать приезжала один раз, плакала, уехала и больше не появлялась. Света спилась за полгода, умерла через год от цирроза печени. Ей было 24 года.
Психологическое состояние высланных девушек было катастрофическим. Депрессия, бессонница, панические атаки — это был стандартный набор. Многие начинали пить, чтобы заглушить тоску и безнадёжность. Алкоголь был дешёв и доступен, в отличие от психологической помощи, которой в провинции практически не существовало. Кто-то подсаживался на таблетки — снотворное, успокоительное, что попадётся. Передозировки случались регулярно, не всегда случайные. Попытки самоубийства были нередки. Кто-то резал вены в съёмной комнате, кто-то глотал таблетки, кто-то вешался. Спасали не всегда, да и не всех хотели спасать. После неудачной попытки следовал психдиспансер, принудительное лечение, ещё большая доза нейролептиков. Круг замыкался. Вырваться из него было почти невозможно. Жизнь превращалась в медленное умирание, растянутое на годы.
19 июля 1980 года — день открытия XXII летней Олимпиады в Москве. Стадион имени Ленина в Лужниках был заполнен до отказа. На трибунах сидело более ста тысяч зрителей. Церемония открытия поражала размахом: тысячи артистов, гигантские панно, фейерверки, выступления гимнастов и танцоров. Талисман Олимпиады — медвежонок Миша — улыбался со всех плакатов и сувениров. Москва показывала миру своё лучшее лицо, демонстрировала мощь и величие Советского Союза.
Но за парадным фасадом скрывалась другая реальность. Западные страны объявили бойкот играм в знак протеста против ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979 года. Соединённые Штаты, Западная Германия, Япония, Канада и ещё около 60 стран отказались участвовать. Вместо ожидаемых десятков тысяч туристов и спортсменов приехали лишь делегации из дружественных социалистических государств и стран третьего мира. Гостиницы, которые должны были быть переполнены, заполнились лишь наполовину. Тем не менее контроль за порядком был усилен до предела.
В центре Москвы на каждом углу стояли милиционеры и дружинники. Патрули ходили по улицам днём и ночью. В гостиницах дежурили сотрудники КГБ в штатском. Они наблюдали за холлами, следили за посетителями, фиксировали всё подозрительное. Любая девушка, осмелившаяся появиться в зоне гостиниц для иностранцев, рисковала быть задержанной на месте. Достаточно было просто выглядеть неуместно — молодая, хорошо одетая, без видимой цели нахождения в этом месте.
Но система, отработанная годами, не могла исчезнуть за несколько месяцев. Девушки, которые избежали ареста и высылки, продолжали работать, только теперь гораздо осторожнее. Встречи назначались не в холлах гостиниц, а через посредников — администраторов, официантов, швейцаров, которые за процент передавали контакты. Знакомства происходили в ресторанах гостиниц, где можно было сидеть за столиком, не привлекая особого внимания. Иностранец приходил один, девушка появлялась через некоторое время, садилась за соседний столик — начинался разговор.
Опытные девушки выработали целую систему конспирации. Одевались скромнее, чем раньше, избегали вызывающих нарядов, носили с собой фальшивые документы на случай проверки — чужие паспорта, купленные у фарцовщиков, или временное удостоверение с поддельными печатями. В сумочке всегда лежала легенда: якобы работают переводчицами, сопровождают делегацию, встречаются с коллегами по работе. Некоторые договаривались с сотрудниками гостиниц, которым платили значительные суммы за возможность пройти незамеченными.
Цены выросли в разы. Если раньше встреча стоила 50–100 долларов, то во время Олимпиады расценки подскочили до 200–300. Риск был огромным, а количество работающих девушек резко сократилось после майско-июньских чисток. Спрос же оставался. Иностранцы, даже в меньшем количестве, всё равно искали развлечений. Деньги текли рекой, и те, кто продолжал работать, зарабатывали больше, чем когда-либо.
КГБ использовало ситуацию в своих интересах. Девушки-информаторы, которых не тронули во время чисток, получили особые задания. Их направляли к конкретным иностранцам — журналистам, дипломатам низкого ранга, спортивным функционерам. Задача была простой: сближаться, разговаривать, выуживать информацию. Что думают на Западе об Олимпиаде? Какие настроения в делегациях? Планируются ли провокации? Всё фиксировалось, докладывалось, анализировалось.
В гостинице «Интурист» работа шла по-прежнему, только под более жёстким контролем. Администрация получила строгие инструкции: никаких скандалов, никаких происшествий, полный порядок. Швейцары пропускали только гостей отеля и их официально зарегистрированных посетителей. Девушки, которые раньше свободно проходили в холл, теперь вынуждены были договариваться через знакомых сотрудников, платить втридорога, рисковать на каждом шагу.
Некоторые встречи организовывались вне гостиниц — в квартирах, снятых специально для этих целей. Но это было опасно вдвойне. В «Космосе» — новой огромной гостинице на проспекте Мира, построенной специально к Олимпиаде — охрана была ещё строже. Здание на 1700 номеров, современное по тем временам, с лифтами и ресторанами на верхних этажах. Здесь селились спортсмены и их сопровождающие. Здесь царила особая атмосфера праздника. Но попасть сюда посторонним было практически невозможно. На входе проверяли документы, сверяли со списками, спрашивали цель визита. Только самые ловкие и опытные умудрялись проскользнуть внутрь.
Рейды милиции продолжались на протяжении всей Олимпиады. Проверки проводились внезапно. Оцепляли квартал вокруг гостиницы, проверяли документы у всех подряд. Задерживали не только девушек, но и иностранцев, застигнутых в компрометирующих ситуациях. Правда, с иностранцами обходились деликатнее: их не увозили в отделение, а проводили беседы на месте, предупреждали о недопустимости нарушения советских законов, отпускали. А вот девушек увозили без разговоров — даже если у них были документы в порядке.
Случались и скандалы. Однажды в гостинице «Будапешт» задержали дочь высокопоставленного партийного функционера — она встречалась с югославским спортсменом. Милиция ворвалась в номер по наводке. Девушку увезли, но через несколько часов отпустили — отец использовал связи, дело замяли. Зато информация пошла по городу. Рассказывали разные версии, обрастая подробностями: говорили, что отца сняли с должности, что семья в опале, что девушку отправили в психушку. Правду не знал никто. Атмосфера страха и подозрительности сковывала всех. Девушки боялись каждого шороха, каждого незнакомого взгляда. Иностранцы нервничали, не понимая, почему то, что раньше было доступно легко, теперь стало так сложно и опасно. Администрация гостиниц металась между желанием заработать и страхом перед начальством. Сотрудники КГБ работали на износ, пытаясь держать ситуацию под контролем. Москва жила в режиме осадного положения, прикрытого праздничными декорациями.
3 августа 1980 года — церемония закрытия Олимпиады. На стадионе снова собрались тысячи людей, снова звучала музыка, в небо взлетали салюты. Медвежонок Миша улетал на воздушных шарах под песню, от которой плакали даже циничные журналисты. Официально игры были признаны успешными: установлены десятки мировых рекордов, советские спортсмены завоевали больше всех медалей, организация признана образцовой. Москва выполнила свою задачу — показала себя миру с лучшей стороны.
Но для тех, чьи жизни были сломаны во имя этого показного благополучия, Олимпиада закончилась совсем иначе. Уже через несколько дней после церемонии закрытия начались первые возвращения высланных девушек. Формально запрет на проживание в Москве никто не снимал, но на практике контроль ослаб. Милиция переключилась на другие задачи, рейды прекратились, город начал возвращаться к обычной жизни. Некоторые девушки рискнули вернуться, надеясь, что их забыли, что можно начать всё заново.
Возвращались осторожно: через знакомых искали жильё без официальной регистрации, снимали углы в коммуналках, комнаты участников, ночевали у подруг. Жить без прописки в Москве было сложно: нельзя устроиться на нормальную работу, нельзя получить медицинскую помощь, всегда риск попасться на проверках документов. Но всё равно это была Москва — пусть и с изнанки, пусть в постоянном страхе. Для многих даже такая жизнь была лучше, чем прозябание в провинциальном городке.
Те, кто вернулся, обнаружили, что мир изменился. Гостиницы работали по-другому, контроль стал жёстче, администрация больше не закрывала глаза так легко, как раньше. Швейцары и охранники получили указания быть бдительнее, пропускали только своих, проверенных. Старые связи оборвались. Кто-то уехал, кто-то сидел, кто-то испугался и ушёл из этого бизнеса навсегда. Вернувшимся приходилось налаживать контакты заново, искать посредников, договариваться, платить больше за те же услуги.
Многие так и не смогли вернуться к прежней жизни. Психологическая травма, пережитая во время арестов и высылки, оказалась слишком глубокой. Девушки, которые раньше держались уверенно, теперь вздрагивали от каждого стука в дверь, шарахались от милицейской формы, не могли спокойно войти в гостиницу. Панические атаки, бессонница, депрессия — это стало нормой. Кто-то начал пить ещё сильнее, спиваясь окончательно. Кто-то подсел на транквилизаторы, глотая таблетки горстями.
Часть девушек попыталась изменить жизнь радикально — выходили замуж, быстро, часто неудачно, но хотя бы это давало видимость стабильности и прописку. Мужья попадались разные: кто-то брал в жёны из жалости, кто-то не знал о прошлом, кто-то знал и использовал это для манипуляций. Браки распадались быстро — через полгода, год, — оставляя только новые шрамы и разочарования. Но хотя бы давали передышку — возможность легально жить в Москве, найти работу.
Работа была самой большой проблемой. С пометкой в паспорте о высылке, с перерывами в трудовой книжке, а у некоторых и со судимостью устроиться было почти невозможно. Брали только на самые непрестижные места — уборщицами, посудомойками, гардеробщицами. Платили копейки, относились как к отбросам общества. Приходилось терпеть хамство начальства, сплетни коллег, унижения на каждом шагу. Для тех, кто помнил времена, когда за один вечер можно было заработать месячную зарплату простого рабочего, это было особенно тяжело.
Некоторые вернулись к старому ремеслу, но уже на другом уровне. Если раньше работали в престижных гостиницах с иностранцами, то теперь опустились до обслуживания советских мужчин — командировочных, приезжих из провинции, мелких спекулянтов. Встречи происходили в дешёвых гостиницах на окраинах, в съёмных квартирах, иногда просто в подъездах. Платили рубли, а не валюту. Суммы были смешными по сравнению с прежними. Клиенты попадались грубые, часто пьяные, небезопасные. Риск насилия, болезней, ограблений вырос многократно.
Истории тех, кто не смог вернуться, были ещё печальнее. Кто-то остался в провинции навсегда, смирившись с новой жизнью. Работали на заводах, в школах, в больницах, растворились в массе обычных советских женщин. О московском прошлом старались не вспоминать, скрывали его ото всех. Выходили замуж за местных мужчин, рожали детей, жили тихо и незаметно. Но память оставалась. Иногда по ночам снились гостиничные холлы, звуки иностранной речи, запах импортных духов.
Другие сломались окончательно, спились до беспамятства, опустились на самое дно. Кто-то умер от цирроза печени, кто-то замёрз зимой в подворотне, кто-то покончил с собой. Статистики не велось — никто не вёл, это были просто безымянные смерти, затерянные среди миллионов других. Родственники хоронили тихо, стыдливо, не афишируя причину смерти. Соседи качали головами, шептались, быстро забывали.
Были и те, кому удалось вырваться из этого круга. Единицы смогли получить визу и уехать за границу. Кто-то вышла замуж за иностранца, который не забыл и нашёл способ вытащить. Кто-то уехал по еврейской линии, кто-то просто исчез. И ходили слухи, что живёт теперь в Европе или Америке. Эти истории рассказывали оставшиеся, приукрашивая, добавляя детали, превращая в легенды. Хотелось верить, что кому-то повезло, что не все сломались.
Жизнь в Москве после Олимпиады медленно входила в привычное русло. Гостиницы продолжали работать, иностранцы приезжали, хотя и не в таких количествах. Валютные бары функционировали, в холлах снова появлялись девушки — новые, молодые, не знавшие о том, что произошло весной и летом 80-го года. Система восстанавливалась, затягивала раны, продолжала существовать. КГБ наблюдала, контролировала, использовала. Колесо крутилось дальше.
Через десять лет после Олимпиады, в начале 90-х, когда Советский Союз развалился и началась новая эпоха, некоторые архивы КГБ стали постепенно открываться. Исследователи, журналисты, просто любопытные находили там папки с пожелтевшими страницами, фотографиями, расшифровками подслушанных разговоров. Среди тысяч дел попадались и досье на девушек, работавших в гостиницах для иностранцев: фамилии, адреса, подробные характеристики, списки клиентов, записи допросов. Целые жизни, упакованные в картонные обложки и сложенные на пыльных полках.
Фотографии поражали: молодые красивые лица, уверенные взгляды, модные причёски. На снимках, сделанных скрытыми камерами, они входили в гостиничные холлы, сидели в барах, разговаривали с мужчинами в дорогих костюмах. Потом шли другие фотографии — из отделений милиции, анфас и профиль, как у преступниц: испуганные глаза, растрёпанные волосы, размазанная косметика. А дальше — пустота. Большинство дел обрывались на высылке из Москвы или приговоре суда. Что стало с этими женщинами потом, архивы молчали.
Несколько журналистов в 90-е годы попытались найти героинь тех событий, взять интервью, записать истории. Удалось немного: большинство отказывались разговаривать, не хотели ворошить прошлое. Кто-то уже умер, кто-то исчез без следа, кто-то сменил имя и город. Те единицы, что согласились на беседу, просили не называть настоящих имён, не публиковать фотографий. Рассказывали скупо, с болью, часто плакали во время разговора. Раны так и не зажили даже через много лет.
Одна из женщин, назвавшаяся Анной, рассказала, как после высылки из Москвы прожила пять лет в Коломне, работала на текстильной фабрике, спала на съёмной койке в общежитии. Вернулась в столицу только в 85-м году, когда наконец сняли запрет. Устроилась продавцом в книжный магазин, вышла замуж за развёденного инженера, родила дочь. Живёт тихо, никому не рассказывает о прошлом. Муж не знает, дочь не знает. Иногда проходит мимо гостиницы «Интурист», смотрит на знакомый фасад и чувствует, как накатывает тошнота от воспоминаний.
Другая женщина, Марина, уехала в Израиль в конце 80-х. Там устроилась на обычную работу, вышла замуж, обзавелась семьёй. Говорит, что только там, за тысячи километров от Москвы, смогла, наконец, выдохнуть и перестать оглядываться. Кошмары преследуют до сих пор. Снится, как её хватают в гостиничном холле, увозят в отделение, кричат на допросах. Просыпается в холодном поту, муж не понимает, что происходит. Она так ему ничего и не рассказала за 20 лет брака.
Судьбы сложились по-разному. Кто-то действительно смог построить новую жизнь в 90-е годы, когда открылись границы и появились возможности. Несколько женщин стали успешными бизнес-леди: знание языков, умение общаться с иностранцами, отсутствие страха перед рисками сыграли свою роль. Они открывали турфирмы, занимались импортом одежды, работали переводчиками в крупных компаниях. Прошлое тщательно скрывали, но навыки, полученные в те годы, использовали в полной мере.
Другие так и не смогли выбраться из нищеты и забвения. Доживали свой век в провинциальных городках, получая мизерные пенсии, болея, одинокие и забытые всеми. Дети, если были, часто отворачивались, узнав правду о матери. Общество даже в новой России не стало более терпимым к таким историям. Клеймо оставалось навсегда, смыть его было невозможно. И эти женщины уходили из жизни тихо, не оставив после себя ничего, кроме пожелтевших фотографий в семейных альбомах.
История валютных проституток и олимпийской чистки 80-го года осталась малоизвестным эпизодом советского прошлого. Официальные документы об этом почти не сохранились, дела уничтожались, архивы зачищались, свидетели молчали. Олимпиада-80 в массовом сознании осталась праздником, триумфом советского спорта, трогательным прощанием с медвежонком Мишей. О том, какой ценой достигалось это показное благополучие, сколько жизней было сломано ради картинки, предпочитали не вспоминать.