Я стою у кофемашины, жду, пока она добулькает свою черную жижу в бумажный стаканчик, и тут сзади хлопает по плечу Сашка из экспедиции. Как всегда - широченная улыбка, глаза уже блестят в предвкушении вечера.
- Ну че, Васян, сегодня в «Черный шар»? Бронь на семь, как обычно. Без тебя не собираемся.
Я киваю, улыбаюсь уголком рта - рефлекс уже на автомате. Внутри же все сжимается, будто кто-то нажал на старую пружину в животе.
Каждую пятницу одно и то же. После пяти вечера офис пустеет, все переодеваются в кроссовки и спортивные штаны, кто-то уже открывает первую банку «Балтики» прямо в курилке на парковке. Потом - бильярд или боулинг, потом бар через дорогу, потом второй, третий… Домой я обычно приползаю в три-четыре, с привкусом перегара во рту и ощущением, что кто-то всю ночь бил меня мокрой тряпкой по голове.
Организм уже третий год подряд орет: «Вася, хватит». Печень, говорят, не железная. Сон - вообще отдельная песня: я теперь просыпаюсь в субботу в середине дня с ощущением, будто меня грузовик переехал, и весь день хожу как в тумане. А хочется просто… ну, не знаю. Лечь на диван. Включить какой-нибудь старый фильм или тупо посидеть в игрушке до полуночи. Почитать что-нибудь, наконец. Просто не чувствовать себя разбитым корытом в субботу утром.
Но сказать «нет» - это каждый раз как будто предать пацанов. Они же не чужие. Сашка вон в прошлом году помог мне с переездом, когда я один не справлялся. Леха всегда подвозит, если я на машине не могу. Даже Маринка из бухгалтерии, которая обычно молчит, на этих посиделках вдруг начинает смеяться так, что все вокруг заражаются. Это… наша жизнь. Наша традиция. Если я выпаду - буду белой вороной. Начнут шепотом: «Васька че, завязал? С бабой своей задрочился?»
Я открываю рот, чтобы сказать привычное «да, конечно, идем», но вместо этого вдруг вылетает:
- Пас сегодня, брат.
Сашка даже замер. Стаканчик с кофе в его руке чуть накренился.
- Че?
- Не, серьезно, - я ставлю свой стакан на подоконник, смотрю ему в глаза. - Моя в субботу тащит меня к своей маме. Юбилей у тещи. Семейные посиделки, все по-взрослому: салаты, тосты, «Васенька, ну расскажи, как там на работе». Если я туда приду с лицом цвета мокрого асфальта и запахом вчерашнего пива - она меня просто прикопает где-нибудь на даче и скажет, что я утонул в пруду.
Сашка смотрит на меня секунд пять, потом начинает ржать. Не зло, а так, удивленно-добродушно.
- Охренеть. Василий Петрович отказался от пятничного ритуала. Исторический момент. Запишу в анналы.
- Да ладно тебе, - я пожимаю плечами, но внутри все еще колотится. - Один раз живой останусь - уже достижение.
Он хлопает меня по плечу еще раз, уже мягче.
- Ладно, герой. Отдыхай. Но в следующий раз без вариантов - с тебя первый круг.
Я киваю. Он уходит к лифту, а я стою и понимаю, что впервые за долгое время не чувствую себя предателем. Просто… человеком, который один раз сказал «нет».
Допиваю кофе. Горький, как всегда. Но сегодня он почему-то кажется мягче.
Иду к своему столу собираться. В голове уже картинка: завтра суббота, я в чистой рубашке, трезвый, с нормальным лицом. Сижу за столом, ем оливье, улыбаюсь теще, а она мне: «Васенька, как ты сегодня прекрасно выглядишь».
Может, это и есть начало чего-то нового.
А может, просто один вечер без бильярда и пива - и ничего страшного не случится.
Я беру куртку, выключаю монитор и впервые за долгое время иду к выходу без чувства вины.
Я захожу домой, скидываю ботинки в прихожей - и сразу чувствую запах чего-то вкусного. Не фастфуда из доставки, а настоящего, домашнего. Катя готовит редко, но, когда делает - это всегда событие.
Она выходит из кухни в коротком шелковом халатике цвета слоновой кости. Тот самый, который едва прикрывает бедра и который она надевает, когда хочет, чтобы я сразу забыл, какой модели мой собственный телефон. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма макияжа - и все равно выглядит так, будто только что вышла со съемок. У нее скулы чуть шире, чем у тех идеальных моделей в инсте, один зуб чуть кривоват, но она улыбается по-настоящему, а не для селфи, и родинка прямо под левым глазом, которую она вечно грозится свести лазером, а я каждый раз ее отговариваю. Именно эти мелочи и делают ее живой. Не куклой. Не очередной «женой футболиста», у которых все лица на одно лицо - одинаково надутые губы, одинаково подтянутые скулы, одинаково пустые глаза. Катя - другая. Она настоящая. И мне с ней нереально повезло.
- Они тебя серьезно отпустили? - спрашивает она, подходя ближе и обнимая меня за шею. От нее пахнет кокосовым маслом для волос и чем-то цитрусовым из ее новой сыворотки.
- Ага. Сказал им, что тещин юбилей важнее, - усмехаюсь я. - Пусть думают, что я под каблуком.
Она смеется тихо, гортанно, тем смехом, от которого у меня всегда мурашки по коже.
- Правильно сказал. А теперь иди мой руки. Я тебе стейк приготовила. Средней прожарки, как ты любишь. И картошку по-деревенски. И салат. Без майонеза, не надейся.
Я мою руки, сажусь за стол. Она ставит передо мной тарелку - и правда выглядит как в ресторане. Даже бокал красного уже налит. Мы едим, разговариваем о ерунде: она рассказывает, как сегодня на йоге чуть не грохнулась в позе воина, потому что телефон завибрировал, а я шучу, что это был я, мысленно звонил ей «спаси меня от Сашки». После ужина она тянет меня в спальню - без лишних слов, просто берет за руку и ведет. И дальше все как в кино: медленно, жадно, долго. Она знает, как меня завести одним движением бровей, а я знаю, как заставить ее забыть про все свои «надо рано вставать завтра».
Когда мы уже лежим, обнявшись, под одеялом, я смотрю в потолок и думаю.
Вот ведь как бывает. Я всю дорогу боялся сказать «нет» пацанам - вдруг осудят, вдруг отшутятся обидно, вдруг стану «тем самым, который под каблук попал». А на деле - пришел домой трезвый, с нормальным лицом, поел нормальную еду, а не шаурму в три часа ночи, и теперь лежу с женщиной, от которой у меня до сих пор дыхание перехватывает. И никто не умер. Мир не рухнул. Пацаны, скорее всего, даже не вспомнят об этом через неделю - просто скажут «ну, Васька занят был, бывает».
Может, и правда полезно иногда ломать эти чертовы традиции. Посмотреть на все под другим углом. Не потому что «жена заставила», а потому что… есть вещи поважнее, чем очередной круг пива и проигрыш в американку на пиво следующему кругу.
Катя сонно бормочет мне в плечо:
- Ты сегодня какой-то… другой. Мне нравится.
- Это потому что я живой, - отвечаю я тихо. - А не полутруп после пятничного рейда.
Она хмыкает, прижимается ближе.
- Тогда почаще отменяй свои рейды. Хочу, чтобы ты был таким каждый день.
Я улыбаюсь в темноту.
Вообще-то, мы еще не женаты - официально. Тещей я ее маму зову в шутку, чтобы потроллить Катю. Но свадьба уже не за горами. Я коплю на нее второй год. Не хочу кредитов, не хочу арендованного платья и «скромного» банкета в кафешке на сто человек. Хочу, чтобы все было по-настоящему. Чтобы Катя шла ко мне в платье, которое она покажет нашим детям, а не в том, которое уже кто-то носил до нее и наденет после. Чтобы стол ломился, чтобы музыка играла громко, чтобы все запомнили - это был наш день. Мой труд, мои деньги, моя женщина. Я же не зря пашу в этой логистике, хотя она и бесит иногда до чертиков. Ради этого и пашу.
Катя, конечно, не дешевая в содержании. Салоны, ноготочки, йога, спа, куча баночек с кремами, которые стоят как половина моей зарплаты за прошлый месяц. Шмотки - не то чтобы люкс, но всегда качественные, всегда сидят идеально. Она не требует, не выпрашивает - просто живет в этом ритме, и я понимаю: если я отхватил себе такую - то должен держать марку. Это не кабала. Это… баланс. Она красивая, ухоженная, интересная, горячая - а я обеспечиваю. Все честно.
Я целую ее в макушку. Она уже почти спит.
А я еще долго лежу с открытыми глазами и думаю: может, завтра на дне рождения у ее мамы я не просто буду «огурцом». Может, я буду мужиком, который умеет выбирать, когда сказать «да», а когда - твердое «нет». И это, черт возьми, тоже сила.
Суббота начинается лениво, как и положено хорошему выходному, когда никуда не надо бежать. Просыпаемся ближе к одиннадцати - я первым, Катя еще минут десять валяется, потягиваясь, как кошка, и бормочет что-то про «еще пять минуточек». Я встаю, ставлю кофе, пока она в душе. Потом она выходит, завернутая в полотенце, и мы оба начинаем прихорашиваться без спешки, но с ощущением, что это не просто «одеться», а именно «одеться по случаю».
Катя надевает то платье цвета чайной розы, которое купила специально для таких выходов: скромное сверху, но с разрезом, который появляется, только когда она идет. Макияж легкий, почти незаметный - только глаза чуть ярче, губы чуть темнее. Я надеваю темно-синюю рубашку, которую она когда-то выбрала, и серые брюки. Галстук не стал - все-таки не свадьба, а день рождения. Но я выгляжу достойно. Чувствую себя взрослым.
Катя звонит маме прямо с кухни, на громкой связи. Ее мама ненавидит, когда ее называют по имени отчеству, и требует, чтобы к ней обращались просто - Лидия.
Голос Лидии сразу заполняет всю квартиру - громкий, театральный, с придыханиями:
- Катериночка моя! О-о-о, как я ждала твоего звонка! Юбилей - это же не просто праздник, это маленькая репетиция вечности!
Катя смеется, поздравляет, обещает, что скоро будем. Лидия декламирует что-то из Ахматовой - кажется, про «и мы живем, как при свечах» - и кладет трубку только после третьего «целую, моя хорошая».
Подарок уже готов: красивый подарочный пакет с бутылкой хорошего вина и элегантным кашемировым палантином - мягкий, с тонким узором, который идеально подойдёт к её театральным выходам и новым платьям. Я долго выбирал: хотел, чтобы не выглядело как случайный сувенир, выбранный наспех. Палантин - это и практично, и статусно, и с намёком на её артистичность. Лидия ведь всегда в центре внимания, любит красивые вещи. Катя мой выбор одобрила.
Вызываем такси. Едем молча, держась за руки. За окном - серый январский город, но внутри машины тепло, запах Катиных духов и букета пионов, который мы купили по дороге. Я думаю: вот оно, настоящее. Не пятничный угар, а вот это - спокойное, взрослое, свое.
Родители Кати живут в старой сталинке на окраине, с высокими потолками и паркетом, который иногда скрипит, но в этом чувствуется какой-то особый уют. Лидия встречает нас в дверях - в длинном бордовом платье с кружевным воротником, волосы уложены высокой прической, на шее нитка жемчуга. Обнимает Катю так, будто не видела год, потом поворачивается ко мне:
- Василий! Дорогой мой! Проходи, проходи, не стой на пороге, как гость случайный!
Она целует меня в обе щеки - громко, с театральным причмокиванием. И вот этот взгляд - тот самый, который я заметил еще при первом знакомстве. Вежливый, сияющий, но где-то глубоко внутри - холодок. Как будто я ей неприятен, но она слишком хорошо воспитана, чтобы это показать. Позже я понял: она так смотрит на всех. На родственников, на соседей, на курьера, который привозит посылки и даже на собственного мужа. Это ее фирменный взгляд - смесь превосходства и легкого презрения ко всему миру, который не понимает, насколько она необыкновенна.
Георгий стоит в глубине прихожей - высокий, прямой, как столб. Костистая челюсть, седеющие виски, глаза серые и усталые. Рукопожатие крепкое, но молчаливое. Он кивает мне - коротко, по-мужски. Мы с ним давно договорились без слов: я никому не рассказываю, что иногда вижу, как он тихонько отходит на балкон с маленькой рюмкой коньяка, когда Лидия не смотрит. Он мне даже пару раз подмигивал в таких случаях - мол, спасибо, брат. Мне его слегка жалко. Большой, сильный мужик - а живет как под невидимым прессом. Вот уж кто под каблуком по-настоящему. Но он не жалуется. Просто тайком выпивает и ждет, когда жена одобрит следующее действие.
В комнате уже полно народу: тети, дяди, двоюродные сестры Кати с мужьями и детьми, пара старых подруг Лидии из театральной студии. Все галдят, целуются, дарят цветы. Георгий стоит у окна, словно хочет слиться со шторами. Я ловлю его взгляд - он чуть улыбается уголком рта. Типа «добро пожаловать в цирк».
Застолье начинается как по нотам: салаты, холодец, заливное, горячее - утка с яблоками. Лидия в центре, рассказывает анекдот про Чехова и актрису, которая забыла текст, - все хохочут. Георгий открывает первую бутылку красного, разливает. Я беру бокал - и вдруг замечаю, что здесь… по-другому. Нет той нервной гонки, как на наших корпоративных тусовках. Здесь пьют медленно, закусывают нормально, разговаривают, а не орут наперебой. Даже Георгий оживает: после второго бокала начинает улыбаться и вставлять короткие, но точные реплики. Один раз даже пошутил про то, как Лидия в молодости играла Джульетту, а он был «тем самым балконом». Все заржали, Лидия сделала вид, что возмущена, но глаза заблестели.
Я сижу, ем, слушаю, улыбаюсь. И думаю: вот оно. Вот этот формат - он мне ближе. Семейный, теплый, без надрыва. Никто не пытается перепить соседа, никто не орет «ну, поехали еще по одной!». Просто жизнь. Может, я и правда нашел свое. Может, пора потихоньку перестраиваться на такой ритм…
Поднимаюсь, чтобы сказать тост. Бокал в руке, все смотрят на меня - даже Лидия притихла, ждет. Я открываю рот:
- Дорогая Лидия, в этот день я хочу…
И тут - как ножом в правый бок. Острая, рваная боль, будто кто-то воткнул раскаленную спицу и провернул. В глазах темнеет. Ноги подкашиваются. Я молча опускаюсь обратно на стул - не падаю, а именно опускаюсь, медленно, чтобы не грохнуться. Бокал все еще в руке, вино не пролилось. Но лицо, наверное, стало белым, как бумага.
Катя рядом резко поворачивается:
- Вась? Что с тобой?
А я только и могу, что выдохнуть сквозь зубы:
- Больно… в боку…
Голос звучит чужим. В комнате повисает тишина - сначала недоуменная, потом тревожная.
Лидия встает, театрально прижимая руку к груди:
- Господи, Василий! Что случилось?!
Георгий уже рядом - молча, но быстро. Кладет тяжелую ладонь мне на плечо.
- Дыши ровно. Где именно болит?
А я сижу, держусь за бок, и в голове только одна мысль: «Блять… только не сейчас. Только не на этом гребаном дне рождения…»
Боль не отпускает - она только нарастает, как будто кто-то внутри медленно, но уверенно разрывает меня пополам. Не в груди, нет - ниже, в правом боку, внизу живота, там, где ребра уже заканчиваются и начинается что-то мягкое, уязвимое. Словно раскаленный нож воткнули и принялись крутить. Я пытаюсь дышать ровно, но каждый вдох - как удар током. Пот льет градом, рубашка мгновенно прилипает к спине. В глазах плывет, мир сужается до туннеля.
Катя хватает меня за руку, ее пальцы ледяные.
- Вася! Вася, посмотри на меня!
Я пытаюсь улыбнуться - получается кривая гримаса. Хочу сказать «все нормально», но выходит только хрип. Георгий уже подхватывает меня под локоть - крепко, по-мужски, без лишних слов. Лидия мечется вокруг, прижимая ладони к щекам, голос дрожит на пределе драматического диапазона:
- О боже мой, боже мой! Это же катастрофа! Василий, милый, держись! Жора, сделай что-нибудь!
Ее охи и ахи эхом разносятся по квартире, перекрывая даже детский плач какого-то племянника в соседней комнате.
Меня уводят - почти несут - в спальню родителей. Кладут на кровать Лидии, на ее парадное покрывало с вышивкой. Пахнет лавандой и старыми духами. Я пытаюсь сесть - не выходит. Лежу на боку, поджимая ноги, как будто это может помочь. Катя садится рядом, гладит по голове, по щеке. Слезы у нее текут молча, без всхлипов - только мокрые дорожки на щеках.
- Сейчас приедут, потерпи, пожалуйста… Я с тобой, я никуда не уйду.
Сквозь туман я вижу, как она набирает номер дрожащими пальцами. Голос срывается, когда объясняет диспетчеру: «Мужчине плохо, сильная боль в животе справа внизу, бледный, потный, сознание не теряет, но… но ему очень плохо…»
Время растягивается. Минуты кажутся часами. Я слышу все: как Георгий тихо матерится на кухне, ковыряясь в аптечке; как Лидия декламирует что-то про «судьбу, что карает нас за гордыню»; как кто-то из гостей звонит кому-то «нужно срочно, да, да, в реанимацию, наверное…». А я лежу и думаю только об одном: «Блять, только не здесь. Только не так. Не на ее дне рождения. Не при всех».
Скорая приезжает быстро - сирена режет тишину подъезда. Два медработника врываются в квартиру. Один сразу ко мне - щупает живот, нажимает. Я вздрагиваю, стону сквозь зубы. Он говорит коротко, профессионально:
- Правая подвздошная область, напряжение мышц передней брюшной стенки, симптом Щеткина - положительный. Похоже на прободение. Возможно, аппендицит перфоративный или дивертикулит. Температура?
Катя отвечает дрожащим голосом:
- Не мерили… но он весь мокрый…
Меня перекладывают на носилки. Катя идет рядом, не отпуская мою руку. В лифте тесно, пахнет нашатырем и потом. В машине «скорой» - холодно, яркий свет ламп режет глаза. Врач ставит капельницу, вводит что-то обезболивающее - боль немного отступает, но не уходит совсем, только становится тупой, фоновой.
Я слышу их разговор - ясно, отчетливо, хотя сам уже почти не могу говорить:
- Давление падает, пульс нитевидный, тахикардия. Перитонит нарастает. Нужно срочно в операционную.
- Сколько до больницы?
- Семь минут, если без пробок.
Катя сидит рядом, сжимает мою ладонь так, что пальцы белеют. Шепчет:
- Вась, ты держись… пожалуйста… я люблю тебя… мы же свадьбу планировали…
Я пытаюсь сжать ее пальцы в ответ - выходит слабо.
Привозят в приемный покой. Меня катят по коридору - лампы мелькают над головой. Запах хлорки, лекарств, металла. В реанимации - суета. Вокруг меня врачи в зеленых халатах, масках. Один - старший, судя по голосу - отдает команды:
- Анализы крови срочно, группа и резус, коагулограмма. УЗИ брюшной полости - быстро. Подготовить к лапаротомии. Прободение полого органа, перитонит. Возможно, прямая кишка или сигмовидная. Антибиотики широкого спектра - цефтриаксон, метронидазол. Инфузия кристаллоидов.
Другой голос:
- Пациент в сознании, но уже вялый. АД 85/50, сатурация 92. Дать кетамин для седации?
- Давай. И готовьте интубацию на всякий случай.
Мне надевают кислородную маску. В вену вводят что-то холодное. Мир начинает плыть сильнее. Катю оттесняют к двери - она кричит:
- Вася! Вася, я здесь! Я жду тебя!
Я хочу ответить, но язык уже не слушается. Вижу только ее лицо в проеме двери - заплаканное, красивое, постепенно превращающееся в неразличимое пятно.
Последнее, что слышу перед тем, как анестезия накрывает полностью:
- …вводим пропофол… расслабьтесь… сейчас уснете…
Тьма приходит мягко. Просто - выключается свет.
Я прихожу в себя - или, точнее, сознание возвращается - посреди угасающего шума, когда голоса вокруг уже становятся тише, а движения реже.
Один голос, хриплый от усталости, отдает команды вяло:
- Еще адреналин, один миллиграмм внутрисердечно. Компрессии продолжаем.
Я слышу, как кто-то давит на мою грудь - далекие толчки проходят через тело. Где-то пищит монитор - ровно, без перерывов, как сплошная линия.
Женский голос, тихо:
- Тридцать пять минут. Давление не поднимается, сатурация нулевая.
- Все. Прекращаем. Нет эффекта.
Они отходят - слышу шорох перчаток, тихие шаги. Кто-то выключает монитор - гул обрывается. В комнате остается только ровный шум вентиляции.
Теперь - голоса ближе. Я вижу сквозь узкую щель между почти сомкнутыми веками: потолок с квадратными лампами, край зеленой простыни на груди, часть рукава в перчатке, который мелькает в поле зрения.
Один голос - тот хриплый - говорит ровно:
- Констатация биологической смерти. Проверяем признаки.
Я вижу яркий луч фонарика, который бьет прямо в глаза - свет режет, но веки не дрожат, ничего не меняется. Луч остается неподвижным, как будто я смотрю на лампу, которая просто висит надо мной.
Голос продолжает:
- Зрачки расширены, фиксированы, реакции на свет нет. Роговичный рефлекс отсутствует.
Другой голос - мужской, спокойный - добавляет:
- Сердечная деятельность отсутствует. Аускультация - тоны сердца не прослушиваются. Дыхательные движения грудной клетки отсутствуют. ЭКГ - асистолия устойчивая.
Женский голос:
- Температура тела тридцать шесть и пять, но ранние трупные изменения: кожа бледная, цианотичная в области губ и ногтей. Нет спонтанных движений.
Хриплый голос:
- Биологическая смерть констатирована. Время - четырнадцать часов пятьдесят две минуты. Оформляем протокол.
Я слышу шуршание бумаг, щелчки ручки - они заполняют что-то, перечисляют вполголоса: мое имя, возраст, диагноз, время реанимации. Подписи - слышу, как ставят точки.
Я пытаюсь моргнуть, пошевелить губами, подать любой знак: «Я здесь! Я живой!» Но ничего. Взгляд заморожен в том же куске потолка. Глазные яблоки не двигаются. Мозг кричит внутри, но тело молчит снаружи.
Они отсоединяют трубки: капельницы, провода. Трубку из горла вытаскивают последней - я ощущаю, как пластик скользит, но без кашля, без рвотного позыва, просто уходит. Горло теперь пустое.
Меня оставляют в комнате на короткое время - слышу, как они убирают инструменты, шаги туда-сюда. Разговоры тихие:
- Родственникам сообщили?
- Да, девушка в приемном ждет. Мать звонила, кричала про суд.
- Пусть. Все по протоколу.
Потом меня перекладывают на каталку - колеса стучат по плитке. Лифт спускается с гулом. Двери - тяжелые, с лязгом. Меня укладывают на одну из каталок в помещении с тусклым светом. Веки прикрыты почти полностью: вижу только кусок потолка с трещиной, часть кафельной стены, иногда тени, когда кто-то проходит.
Голоса - обыденные:
- Этот из операционной. Сепсис от прободения.
- Ага. Завтра Ильич разберется. Родственники уже документы запрашивают.
- Нормально. Мы чисто.
Они уходят. Дверь закрывается. Тишина.
Я не чувствую холода - вообще ничего. Ни температуры, ни давления, только факт лежания. Вечер: свет тускнеет, лампы мигают реже. Кто-то заходит, перекладывает что-то на соседней каталке.
- Вчерашний алкаш уже в крематорий.
- А этот свежий. Ждем указаний.
Уходят. Я остаюсь один.
Ночь. Полная тишина, только гул вентиляции и редкие шаги в коридоре. Я не сплю - сознание ясное. Силюсь овладеть телом: представляю, как двигаю пальцем, моргаю, сажусь. «Сейчас... сейчас оно послушается...» Ничего. Тело лежит неподвижно.
В голове: утром придут, увидят меня бегающим - обалдеют. «Как это? Мы же констатировали!» Катя кинется обнимать. Георгий молча хлопнет по плечу. Лидия разыграет сцену. Я улыбаюсь мысленно.
Но тело не слушается. Часы тикают - слышу каждое деление. Ночь тянется. Никто не приходит. Никто не проверяет. Я лежу и жду, когда этот абсурд кончится.
Наконец-то утро. Свет в помещении становится ярче - лампы зажигаются одна за другой, я слышу щелчки выключателей где-то наверху. Дверь открывается с лязгом, и входит группа людей - шаги размеренные, как на семинаре, несколько человек, их тени мелькают в узкой щели между веками: размытые силуэты голов, плеч, рук в белых рукавах, иногда край инструмента или блокнота над головой. Голоса: один пожилой, уверенный, с лекторской интонацией, как у профессора, и несколько молодых, с нотками любопытства и записывающих шорохов - видимо, студенты, догадываюсь я.
- Итак, коллеги, приступаем к аутопсии. Пациент - мужчина двадцати семи лет, причина смерти по предварительным данным - септический шок на фоне перфорации кишечника. Сначала наружный осмотр: фиксируем бледность кожных покровов, цианоз в области губ и ногтевых лож, livor mortis в нижележащих отделах. Обратите внимание на операционный разрез.
Они подходят ближе, тени нависают сверху - головы склоняются, руки в перчатках мелькают в поле зрения. Давление пальцев - ощупывают кожу на шее, груди, животе, переворачивают тело с легким толчком, но я вижу только потолок и верх стен, когда меня на миг наклоняют. Молодой голос спрашивает:
- Александр Ильич, а здесь, в абдоминальной области, ригидность выражена?
- Да, но это вторично. Теперь инцизия - стандартная Y-образная, от акромионов к мечевидному отростку, затем к лобку. Аккуратно, чтобы не повредить подлежащие ткани.
Что-то острое касается кожи на плечах - давление, потом скольжение вниз, к центру, в стороны. Кожа как будто расходится под этим, мягко, без усилий, просто ощущение, что поверхность открывается, как старая застежка. Нет боли, нет ничего - только факт: внутри что-то обнажается. В голове вспыхивает первая мысль: это розыгрыш. Должно быть, пацаны из офиса подшутили, Сашка с Лехой устроили какой-то дурацкий перформанс. Но... нет. Боль в боку была слишком настоящей, как раскаленный крюк, впивающийся в мясо. Скорая, сирена, капельница - это не подделать. Если бы у меня были две головы, я бы обе поставил на то, что это не фейк. Тогда что? Сон? Галлюцинация от наркоза? Я силюсь проснуться - напрягаю все мысли, как в тех кошмарах, где падаешь в бездну и вдруг выныриваешь в реальность. Но ничего. Сознание ясное, как стекло, - не размытое, не плывущее, как в снах. Помню, в старших классах обкурился какой-то дрянью за гаражами и ловил глюки: стены таяли, голоса эхом множились, все кружилось в вихре. А здесь - нет. Все четко: звуки, ощущения, даже этот холодный сквозняк на обнаженной коже. Не могу быть мертвым. Невозможно.
Пожилой голос продолжает спокойно, с ноткой сухого юмора:
- Теперь осматриваем торакальную полость. Раздвигаем ребра - видите, коллеги, комплекс органов средостения. Извлекаем сердце, легкие. Взвешиваем: сердце - четыреста граммов. Осматриваем: клапаны интактны, миокард без видимых изменений. Легкие - правое, левое, с признаками отека. Берем гистологические пробы для микроскопии. И помните, в практике иногда попадаются сюрпризы - как в том случае с «сердцем атлета», которое оказалось просто гипертрофией от перегрузок.
Внутри - тянущее ощущение, будто что-то раздвигают в груди, растягивают. Давление на боках, потом глубже - как будто тянут за что-то тяжелое, вынимают по частям. Слышу шлепанье, как мокрое по металлу, режущие звуки, нож по чему-то мягкому. Молодые голоса:
- А вес легких в норме?
- Правое - шестьсот граммов, левое - пятьсот пятьдесят. Видите инфильтраты? Пробы в контейнеры для гистологии и бактериологии.
Тянут еще, шлепают, режущие звуки. Я чувствую каждое движение внутри, но без дискомфорта, просто - как будто я чемодан, а внутри перекладывают вещи. Паника шевелится легкой дрожью в мыслях: почему они не видят, что я живой? Опять пытаюсь проснуться: представляю, как открываю глаза по-настоящему, сажусь, ору им в лица. Ничего. Сознание слишком острое для сна - в снах всегда есть эта дымка, когда детали ускользают, а здесь каждый щелчок инструмента отчетливый, почти осязаемый. Если это не сон, то... нет. Я с гневом отбрасываю саму возможность этого. Я должен быть в коме или под наркозом. Скоро очнусь.
- Переходим к абдоминальной полости. Вот перфорация в сигмовидной кишке - источник сепсиса. Извлекаем органокомплекс: печень, селезенка, желудок, кишечник. Взвешиваем по отдельности. Печень - полтора килограмма, с признаками жировой дистрофии. Абсцесс здесь, видите? Пробы для гистологического анализа.
Если это сон, почему он не кончается? Однажды в детстве я чуть не утонул, и с тех пор иногда видел это во сне, но всегда просыпался в последний момент. А здесь - нет. Сознание кристальное, как после двух банок энергетика. Это не глюки. Не розыгрыш. Тогда - что?
А голос все продолжает:
- Теперь краниальная полость. Циркулярная инцизия по линии волос, от уха к уху. Отводим скальп.
Давление на затылке - острое скольжение по коже головы, потом тянут вперед, вниз. Вдруг щель в веках закрывается - как будто накинули тряпку на лицо. Слышу жужжание - как пила по дереву? Треск, скрип. Тянут что-то из головы - ощущение, будто вынимают что-то мягкое, режущие звуки, шлепанье. Молодые спрашивают:
- А мозг - вес?
- Тысяча четыреста граммов. Осматриваем: серое и белое вещество, желудочки. Пробы из коры и ствола для гистологии.
Режущие звуки, шлепанье, обсуждение: «Нет геморрагий, но отек». Потом стуки, как молотком. Голоса удаляются:
- Все, коллеги. Протокол составляем. Окончательная причина - септический шок. Пробы в лабораторию для дальнейшего анализа.
Они уходят, дверь лязгает. Тишина. Я лежу, пытаюсь собрать мысли. Это... длилось часами, казалось. И вдруг доходит: они меня только что разобрали по запчастям. Вынули сердце, легкие, печень, даже мозг - взвешивали, резали, обсуждали, как экспонат на уроке. Но... это же невозможно. Если легкие убраны - почему я не задыхаюсь? А мозг... без мозга как я думаю? Вот эти мысли, они откуда берутся? Значит, ничего этого не было. Органы на месте, целые, просто... что-то не так с восприятием. Может, что-то вроде сонного паралича – бывает же, что люди видят разную жуть и не могут пошевелиться! Точно! Значит, скоро пройдет, и я очнусь в палате, а рядом будет моя Катерина, я расскажу ей, какая дичь мне снилась в отключке, она обнимет меня и скажет что-нибудь вроде: «Какой ужас! Ну, теперь все хорошо. Я рядом». Паника накатывает плотной волной, но я цепляюсь за эту логику, как за спасательный круг: если я мыслю, значит, существую. Без мозга - никак. Значит, все это мираж, иллюзия. Должно быть. Но страх грызет изнутри, шепчет: а если нет?
Просто... подожду. Скоро пойму.
Снова шаги - двое, судя по звукам, тяжелые, как у уставших рабочих. Дверь открывается, они подходят, перекладывают меня на что-то твердое - давление на спину, тело скользит по поверхности. Один голос, грубый, с хрипотцой:
- Выходной, блин… Хотел с пацанами на рыбалку, а тут звонок - приезжай. Жена уже третий раз названивает: когда домой?
Второй, судя по голосу, помоложе:
- А я вчера до пяти утра в КС зависал, думал, хоть сегодня отосплюсь. Нет, хер там. Зато премия будет, нормально.
Они молчат некоторое время, но я чувствую: игла втыкается в руку - давление, потом что-то течет внутри, медленно, с легким напором. Внутри живота и груди - игла входит и выходит, нить тянется, стягивает кожу с легким скрипом, как будто зашивают старую сумку. Вода льется по коже - давление струй, щетка скребет по телу, грубо, как будто моют пол. Потом ткань тянется по ногам, рукам - одевают, пуговицы застегивают с клацаньем, ткань натягивается на груди. Голос старшего:
- Ладно, оставь его полежать, раствор пусть впитается. Пошли перекурим, а то до обеда не дотянем. Родственники хорошо заплатили, чтоб выглядел как живой, так что не халтурь.
Шаги удаляются, дверь закрывается. Тишина тянется - долго, как вечность. Я пытаюсь воспользоваться моментом: «Ну же, тело, двигайся! Хотя бы палец!» - ничего. Паника клокочет: они меня зашивают, моют, одевают, как куклу, а я здесь! Живой! Катя, если бы ты знала...
Они возвращаются - дверь лязгает, шаги ближе. Молодой голос:
- ...а шеф сказал, в следующем месяце сокращения. Я, блин, кредит взял на тачку, теперь что?
Старший хмыкает:
- Переживешь. Давай лицо - пудра, румян побольше наложи, чтоб не как зомби выглядел.
По лицу водят кисточками - мягкое скольжение, мазки, давление на щеках, лбу. Давление на веках - что-то липкое прижимает их наглухо, щель исчезает, темнота полная. Только слух остается. Молодой продолжает болтать:
- Слушай, а баба у него - вау. В коридоре видел: попа, сиськи, все на месте, ухоженная. Жаль, теперь вдова. Я б ее, это, утешил - на столе, на диване, в ванной, везде. Чтоб забыла, как этого звали.
Старший ржет тихо, поддакивает:
- Циник ты, Коля. Но да, девка огонь. Ладно, рот зафиксируем - и готово, можно выдавать.
Давление во рту - что-то тонкое вставляют, тянут, поправляют. Внутри меня все вскипает от ярости: «Сука! Я встану и размажу тебя по этой плитке! Не смей о Кате так!» Представляю, как рвусь вперед, бью кулаком в эту наглую морду. Ничего. Тело лежит, как мешок. Паника орет внутри: это не сон, не шутка, это - реальность. Они гримируют меня, как манекен, треплются про мою женщину матом, а я слышу каждое слово.
Они заканчивают - шаги, хлопок по плечу, как будто проверяют товар.
- Готов. К выдаче в три.
Уходят. Тишина. Паника душит: они меня подготовили. К выдаче, как посылку. Катя придет, увидит... Нет, она поймет! Должна почувствовать!
Я лежу в темноте, заклеенные веки, зафиксированный рот, тело как чужое. Все, что осталось - слух и это бесконечное ощущение себя товаром на Wildberries.
Сколько я уже не спал? Сутки? Двое? Как назло, спать совершенно не хочется – остается лежать с закрытыми глазами и стараться не думать. Течение времени ощущается с трудом, но могу поспорить, что все происходит в срок. В три часа, как и обещали. Кто-то толкает каталку, колеса стучат по плитке, потом по асфальту, потом по гравию. Голоса родных - приглушенные, но близко.
Катя плачет - тихо, надрывно, с короткими, сдавленными всхлипами, которые эхом отдаются в тишине.
Рядом другой голос – ее мать, театральный тон, но теперь с усталой, едкой ноткой, как будто она устала играть роль, но все равно не может остановиться:
- Катериночка, ну хватит, милая… Держись. Бедный мальчик, жалко его - такой молодой был. Он хороший был, порядочный, старался изо всех сил, это да. Но, солнышко, ты же понимаешь… Он просто не дотягивал до тебя. Не твой уровень. С этой дурацкой работой, с пьянками по пятницам - как ребенок, честное слово, ни зрелости, ни ответственности. И тебя не ценил по-настоящему, не баловал, как следовало бы. А теперь… ну, может, это даже к лучшему. Освободилась ты, моя хорошая. Найдешь себе кого-то достойного, с положением, с деньгами - настоящего мужчину, который оценит тебя по достоинству.
Катя обрывает ее резко - голос срывается на крик, полный ярости и слез, дрожит, переходит на высокие ноты, почти срывается:
- Мама, заткнись! Как ты можешь такое говорить?! Он любил меня, он старался для нас, ради нашего будущего! А ты… ты всегда его ненавидела, да? Рада теперь, что его нет?! Оставь меня в покое!
Лидия фыркает тихо, с обидой, дыхание ее становится тяжелее:
- Ну-ну, не кипятись, дочка… Я же как лучше хочу. Только вот результат налицо - он тебя одну оставил, без ничего.
Катя всхлипывает громче, потом - быстрые, сердитые шаги, удаляющиеся. Дверь хлопает - сильно, эхо отдается по помещению. Голоса родственников где-то вдалеке затихают, шаги стихают, двери закрываются одна за другой. Похоже, все уходят. Тишина становится густой, тяжелой.
Проходит время - не знаю, сколько, минуты или часы, - пока дверь снова не открывается тихо, почти бесшумно. Легкие шаги приближаются, знакомые. Кто-то садится рядом - воздух шевельнулся, почувствовал тепло тела близко. Моя рука взята - холодные пальцы, дрожащие, прижимают мою ладонь к чьей-то щеке, мокрой от слез.
Катя шепчет, голос ломается:
- Вася… зачем ты меня оставил? - пауза, всхлип. - Мы же свадьбу планировали… Я ждала… Я так ждала… Почему ты ушел? Почему не сказал, что плохо? Я бы все бросила, я бы…
Она плачет прямо на мою руку - горячие капли падают на кожу, а внутри меня все рвется. Напряжение достигает пика - я готов разорвать эту кожу, вырваться из тела, закричать, моргнуть, сжать ее пальцы хоть чуть-чуть! «Катя! Я здесь! Я живой! Посмотри на меня! Почувствуй! Не хорони меня!» Я ору в голове так громко, что кажется, сейчас череп треснет. Представляю, как сажусь в гробу, обнимаю ее, шепчу: «Все хорошо, я вернулся». Но бесполезное тело лежит неподвижно. Только ее слезы на моей руке - и моя беспомощность, как нож в горле.
Гроб не закрывают, и я прекрасно слышу, как люди подходят, шепчутся, кто-то поправляет венки, как ткань костюма шуршит. Катя все еще держит мою руку, пока ее не уводят - мягко, но настойчиво.
Потом тряска. Меня везут в машине - или в катафалке, - колеса стучат по неровностям, тело покачивается в гробу, голова бьется о подушку с каждым толчком. В голове одна мысль, как мантра: только бы не кремация. Только бы не огонь. Я не выдержу. Я почувствую. Я сгорю заживо. Пожалуйста, пусть будет земля. Пусть хоть земля…
Меня несут. Шаги по траве, покачивание, тяжелые вздохи. Потом голос попа- низкий, монотонный, откуда-то снизу, как будто из-под земли уже:
- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Василия…
Гроб опускают - медленно, с тряской. Я чувствую, как земля принимает меня - сначала стук комьев о дерево, потом тише, глуше. Лопаты выгребают грунт - тяжелые удары, шорох осыпающейся почвы. Священник продолжает причитать, голос удаляется.
И вдруг в голове вспыхивает мысль - ясная, как удар: расходы на похороны, на гроб, на священника, на все это… скорее всего, взяла на себя семья Кати. У меня же никого нет. Детдомовский. Я всегда этим гордился - рано остался один, но вырос нормальным, самостоятельным, даже успешным по-своему. Не пошел по кривой дорожке, как некоторые мои товарищи. Зарабатывал хорошо, не просил помощи, не жаловался. А теперь… меня хоронят за чужой счет. За деньги той семьи, которая считала меня «не четой». И вот, даже здесь, под землей, в этом гребаном гробу, я думаю о бабках - кто платит, сколько стоит, не останусь ли я в долгу даже после смерти. Всю жизнь копил, рассчитывал, откладывал, чтобы не быть нахлебником. А теперь, когда это уже должно потерять значение, все равно мысли о деньгах в голове. Что я за человек такой?
Земля падает на крышку гроба - все глуше, все тяжелее. Темнота. Тишина. Только эхо лопат и далекий голос священника.
Я здесь. Живой. Запертый под землей.
И никто не знает.
Прошли первые несколько часов. Или дней? В темноте время окончательно потеряло смысл - нет часов, нет света, нет даже собственного дыхания, чтобы отсчитывать секунды. Только тишина земли вокруг, приглушенная, как будто весь мир закутали в вату. Я лежал и ждал. Сначала ждал, что задохнусь. Представлял, как воздух кончится, как грудь сожмется в спазме, как я буду хрипеть, царапать крышку гроба изнутри. Именно такое приходит на ум при мысли о похоронах заживо.
А потом вдруг вспомнил морг.
Там не было ни одного запаха. Ни хлорки, ни формалина, ни даже легкого металлического привкуса крови, который обычно бывает в больницах. Ничего. С того самого момента, как констатировали смерть, мир потерял запахи. Я лежал в морге, слышал, как санитары болтают о премиях и бабах, чувствовал, как меня моют, зашивают, гримируют - но ни разу не уловил ни одного запаха. Даже когда Катя плакала над гробом, ее слезы падали мне на лицо, она была так близко, но я не чувствовал запаха ее духов.
Я прислушался к себе.
Грудь не поднимается. Не опускается. Нет ни вдоха, ни выдоха. Нет даже ощущения, что легкие пустые или полные. Просто… ничего. Я не дышу. Совсем.
Паника ударила новой волной - такой, что если бы тело могло, оно бы задрожало, заколотилось, попыталось вырваться. Но тело не могло. Я мертв. По-настоящему. Не сон, не паралич, не кома, не ошибка врачей. Мертв. Сердце не бьется. Легкие не дышат. А сознание - здесь. Почему? Зачем?
Может, все покойники так? Просто лежат в темноте, думают, чувствуют, но не могут никому сказать? Может, это и есть загробная жизнь - вечное одиночество в собственной голове? Я пытался представить: тысячи, миллионы людей под землей, в гробах, в склепах, в урнах - все молчат, все думают, все ждут непонятно чего. И никто никогда об этом не узнает.
Прошли дни. Может, недели. Я уже не считал.
Стало теплее. Не резко, постепенно - как будто земля вокруг начала греть меня изнутри. Снизу, под спиной, что-то расплывается - мягкое, теплое, липкое. Кожа по ощущениям стала дряблой, тяжелой, будто ткань промокла и обвисла. Я чувствую, как тело меняется: где-то внутри что-то размягчается, оседает, растворяется. Но это уже не пугает.
Я боялся смерти. Боялся темноты. Боялся боли. А теперь знаю: я уже умер. Чего бояться тому, кто уже мертв?
Поначалу одиночество было невыносимым. Но потом… оно стало привычным. Почти уютным. Никто не зовет на пятничный боулинг. Никто не требует новых туфель, новой сумки, новой поездки в салон. Никто не ждет, что я буду «мужиком», который все тянет на себе. Нет работы, нет начальства, нет Сашки с его «ну че, Васек, по одной?». Только я. И мои мысли.
Я устал. Черт, как же я устал от всего этого. От логистики, от бесконечных накладных, от Катиных «Вась, а можно мне…» От необходимости быть сильным, успешным, трезвым по субботам, когда хочется просто валяться на диване. От того, что я всегда доказывал - детдомовский, но нормальный, самостоятельный, не хуже других. А теперь… теперь можно просто лежать. Отдыхать. Думать.
Интересно, что будет, когда плоть полностью растворится? Когда останутся только кости? Исчезну ли я тогда? Перестану ли слышать, думать, чувствовать эту теплую влажность под спиной? Или останусь здесь навсегда - крошечный огонек сознания в пустом черепе, под двумя метрами земли?
А, впрочем… это уже не так важно.
Теперь у меня вечный отпуск. Из которого меня никто не вернет.
Никогда.