Хранители больше не прятались. Их присутствие ощущалось сразу — не визуально, а структурно. Пространство вокруг начинало вести себя упорядоченно, но не естественно. Разломы не исчезали, их фиксировали. Линии времени не «лечили», их закрепляли в допустимом состоянии, как временные протезы, позволяющие хронике не развалиться окончательно. Герой оказался внутри этого процесса внезапно, без объяснений и вступлений, словно его присутствие уже было учтено заранее.
Работа Хранителей выглядела сухо и точно. Они появлялись группами или поодиночке, без лишних движений, без эмоциональных реакций. В одном месте реальность схлопывалась — не резко, а аккуратно, как если бы кто-то вырезал фрагмент плёнки. Люди, оказавшиеся внутри нестабильной зоны, замирали на долю секунды, после чего просто переставали существовать в текущем слое. Не исчезали зрелищно, не оставляли следов. Их линии признавались нерентабельными.
Герой видел, как фиксируют разлом. Вокруг участка пространства выстраивалась временная рамка — невидимая, но ощутимая по давлению в воздухе. Внутри рамки прошлое и будущее принудительно приводились к единой версии, а всё, что не вписывалось, отсекалось. Один из Хранителей коротко произнёс фразу, не глядя на людей внутри зоны: «Допустимое расхождение превышено». Это было не оправдание и не приговор. Просто констатация.
Он попытался возразить. Не словами — движением, шагом вперёд, попыткой указать на конкретного человека, застрявшего между версиями реальности. Ответа не последовало. Хранитель лишь слегка изменил конфигурацию фиксации, и фрагмент исчез быстрее. Герой понял, что для них он видит не больше, чем шум в системе. Эмоциональный фактор, который пока допускается, но не учитывается.
В одном из коротких диалогов, обрывочном и почти формальном, ему дали понять разницу подходов. Он говорил о людях, о судьбах, о последствиях. В ответ слышал слова «линии», «нагрузка», «вероятность каскадного обрушения». Хранители не отрицали потери. Они просто считали их допустимыми. Для них время было конструкцией, а не прожитой последовательностью. Любой элемент, угрожающий устойчивости, подлежал обрезке.
Наблюдая за их работой, герой начал ощущать тяжесть, отличную от страха. Это было осознание соучастия. Он находился рядом, не мешал, иногда даже помогал — указывал на нестабильные зоны, подтверждал отклонения. Формально он был на одной стороне с теми, кто удерживал мир от распада. Но каждый стабилизированный участок оставлял за собой пустоту, которую невозможно было списать на абстрактную необходимость.
Когда очередная зона была зафиксирована, а реальность вокруг приобрела пугающе ровный, «исправленный» вид, герой понял, что больше не может считать себя сторонним наблюдателем. Его присутствие означало согласие. Его молчание — одобрение. Хранители сохраняли хронику, но цена этого сохранения проходила через чужие жизни. И теперь, осознавая это, он уже не мог быть уверен, что готов платить такую цену, даже если альтернативой было полное обрушение времени.
