Недавний доклад Центра макроэкономического анализа (ЦМАКП) стал похоронным звоном по целой эпохе, когда казалось, что можно вечно жить в мире технологической полузависимости — покупать готовое, изображать свое, а главное — качать нефть и газ. Тогда даже какой-то идиот придумал для России модель — «энергетическая сверхдержава». Нынешний доклад ставит диагноз: полный цикл научно-технологического воспроизводства в России сломан. Его авторы вынесли приговор: если немедленно ничего не предприянть — через 8-10 лет страна не сможет создавать даже технологические образцы. Это не прогноз. Это отсчет последних минут.
Похоже, этот звонок наконец услышали на самом верху. Совещание у президента по электронной промышленности, тотальная директива по «темным цехам», авральные планы по дронам — все это больше не похоже на ритуальные танцы. Это похоже на паническое осознание: «энергетической сверхдержавы» не получилось. Рынки отвоевали конкуренты, торговые пути перехватили страны, воевать с которыми у России просто нет ресурсов, а фундамент, на котором можно было строить что-то новое, — советский инженерный задел — мы сами за тридцать лет растранжирили. И теперь у нас есть только одно десятилетие, чтобы сделать то, что нужно было делать тридцать лет назад.
Эпоха «купим в Тайване»: как мы разучились создавать целое
Чтобы понять глубину провала, не нужно далеко ходить. Достаточно вспомнить недавнюю историю.
Авиация. Когда-то «Аэрофлот» был крупнейшим в мире покупателем «Боингов». Нам объясняли: это выгодно, это надежно, это рыночно. Не надо нам строить свои самолеты — все равно не умеем и не научимся, купим готовые.
Пока закупали, тихо умирали собственные компетенции в авионике, материаловедении, двигателях нового поколения. Проект МС-21, задуманный как прорывной, уперся в санкции и выявил чудовищную зависимость: от композитных крыльев до базового софта. С другими типами такая же ситуация. Даже свой «отечественный» Ту-214 оказался на половину импортный, да и тот не можем запустить в производство — разучились!
Микроэлектроника. Здесь риторика была особенно откровенной. «Производство чипов — это грязное и дорогое дело для стран третьего мира», — уверял Чубайс. «Себестоимость будет космической, а тиражи — мизерные. Гораздо умнее покупать у TSMC в Тайване или у Samsung». Логика «экономической целесообразности» убила не просто заводы — она убила целые научные школы в области фотолитографии, легирования полупроводников, создания подложек. Результат? Сегодня Россия производит чипы по техпроцессам 90-250 нанометров — это уровень начала 2000-х. Для умной бомбы или спутника — иногда сойдет. Для искусственного интеллекта, автономной робототехники, современной связи — это бесполезно. Попытки создать собственный литограф (проект «Импульс-М» в Зеленограде) — это героическая, но запоздалая и пока единичная попытка догнать ушедший на 20 лет вперед поезд.
В этом и был корень стратегической ошибки. Мы не покупали технологии — мы покупали время и спокойствие, отказываясь от суверенитета в обмен на краткосрочную ренту. Фундаментальная наука, которую еще как-то кормил бюджет, существовала в параллельной вселенной. Ее разработки упирались в стену: «Внедрять? Зачем, если в Китае уже есть готовое и дешевое?» Так был разорван инновационный цикл. Государство финансировало вход (исследования), а выход (массовое промышленное применение) обеспечивал глобальный рынок. Мы жили в режиме технологического паразитизма, выдавая единичные лабораторные прорывы за успех системы.
И вот система дала сбой. Внешний контур отключили. И выяснилось, что «определенные заделы», о которых скупо сказал Путин на январском совещании по электронике, — это не фундамент для рывка, а жалкие останки былого могущества. Тратить 1% ВВП на НИОКР (вдвое меньше, чем в развитых странах) и при этом иметь один из худших в мире показателей по трансформации этих затрат в высокотехнологичный экспорт — это не показатель бедности. Это показатель неработающей, системно разорванной модели. Говоря простым языком — провал всей государственной политики последних десятилетий.
Паника в верхах: поручения как признание краха старой модели
Совещание по электронике 22 января 2026 года — это исторический документ. В нем — прямая констатация того, что прежний путь вел в тупик.
Каждое поручение президента — это ответ на конкретный провал:
1. «Армия должна оснащаться умной техникой на базе собственных решений». Перевод: «Наши «Кинжалы», «Орешники» и «Посейдоны» упираются в импортную электронную начинку. Без своего — мы проиграем». Это отказ от иллюзии, что можно создать суверенную оборону на несуверенной элементной базе.
2. «Создать отечественную платформу в микроэлектронике». Перевод: «Заделов — голяк. Нет не просто чипов — нет EDA-систем для их проектирования, нет станков для их производства, нет стандартов». Платформа — это экосистема. Ее отсутствие — итог тридцати лет убеждений, что «платформу» можно арендовать.
3. «Сверхоперативное принятие решений». Перевод: «Наша бюрократическая машина, выстроенная для контроля за трубами, убивает все живое в high-tech, где решения нужно принимать вчера».
То, что Путин все это осознал, не может не радовать, и народ может простить своим правителям: да. ошиблись, но осознали, давайте исправлять! Но все же что-то смущает! А вот что!
Самый показательный пункт обсуждения проблемы на совещании у Путина — это назначение. Создать межведомственную комиссию по прорывному направлению поручено Денису Мантурову и Андрею Фурсенко. В этом — вся трагическая ирония момента. Люди, которые последние 15 лет руководили системой, приведшей к разрыву инновационного контура и тотальной зависимости, теперь получают задачу этот контур срочно спаять. Это словно врач, доведший пациента до критического состояния, получает приказ его немедленно вылечить.
Вопрос не в личных качествах — вопрос в том, способна ли система, породившая проблему, стать инструментом ее решения. Это молчаливое признание: альтернативных управленцев, выросших в реальном технологическом секторе, просто нет. Их не выращивали. Их место заняли эффективные менеджеры по распределению сырьевой ренты.
«Темные цеха»: прорыв или новый памятник тщетности?
На этом фоне амбициозная программа Минпромторга по созданию полностью роботизированных «темных цехов» (lights-out manufacturing) выглядит как попытка прыгнуть на подножку уже уходящего поезда Четвертой промышленной революции.
Идея красива, как голограмма: заводы будущего, где в темноте, без людей, роботы производят роботов. Президент поставил цель — войти в топ-25 стран по плотности роботизации к 2030 году. Цифры называют магические: 100 тысяч промышленных роботов против нынешних 20 тысяч.
Но давайте посмотрим на экономическую подоплеку. Российский рынок промышленных роботов — это 7-8 миллиардов рублей. Смехотворная сумма, сопоставимая с оборотом среднего немецкого завода. Чтобы достичь целевых показателей, нужны триллионы инвестиций. Во что? В основном — в импортные же роботы, контроллеры и системы машинного зрения. Получается порочный круг: программа по суверенитету ведет к новой зависимости.
Более того, «темный цех» — это не просто набор роборуки. Это вершина айсберга, нижняя часть которого — это зрелая отрасль станкостроения, развитая логистика, доступный квалифицированный сервис и, что главное, — массовый спрос на высокотехнологичную продукцию внутри страны. Если такого спроса нет (а его нет, потому что наша обрабатывающая промышленность хронически недоинвестирована и неконкурентоспособна), «темный цех» превращается в дорогую игрушку, «потемкинскую фабрику» для отчетов. Он может сваривать кабины для «КамАЗа», но он не создаст новой отрасли.
Роботизация — не цель. Это средство повышения производительности там, где есть что производить и для кого. Ставить телегу впереди лошади — классическая ошибка догоняющего развития. Сначала мы уничтожили спрос на инновации, объявив импорт выгоднее, а теперь административным порядком пытаемся навязать самые продвинутые формы производства. Риск в том, что триллионы рублей будут потрачены на создание технологических островов-музеев в море индустриальной архаики.
Десятилетие на исправление тридцати лет ошибок
Итак, картина вырисовывается тревожная, но ясная.
Сырьевая модель исчерпана не потому, что кончились ресурсы, а потому, что она перестала приносить геополитическую и экономическую ренту. Энергетической сверхдержавой без технологического фундамента не будешь. Советский задел проеден до дна: число исследователей падает, инженерные школы вымирают. Окно возможностей, которое было открыто все постсоветские годы для интеграции в глобальные цепочки на правах создателя, а не покупателя, мы благополучно проспали.
Теперь у нас есть десять лет. Не на прорыв в лидеры — на то, чтобы хотя бы восстановить полный инновационный цикл: от идеи в институте до серийного изделия на заводе. Чтобы остановить утечку мозгов и начать выращивать новых Кулибиных не для галочки, а для реальных задач.
Новые поручения — это первый, запоздалый, но необходимый шаг к осознанию. Однако одного осознания наверху мало. Нужна тотальная смена логики на всех уровнях: от чиновника в министерстве до директора завода. Логики с «это невыгодно, купим» на «если не мы, то никогда».
Десять лет — это не срок для догоняющей модернизации. Это срок для революции. И она начинается не с приказа о «темных цехах», а с мучительного ответа на простой вопрос: готовы ли мы, наконец, платить настоящую цену за суверенитет, который тридцать лет считали слишком дорогим? От этого ответа зависит, останется ли Россия в 2035 году в клубе технологических стран или станет поставщиком сырья, вооруженного устаревшим, хоть и своим, железом. Счет уже пошел.
Сталину удалось за 10 лет дотянуть страну если не до лидеров, то до уровня, когда СССР стал способным отстоять свой суверенитет в острейшей и кровопролитной борьбе с передовыми технологическими странами. Какой ценой это было сделано — мы все знаем. Современная Россия такую цену заплатить не может, да это и не нужно, потому что в современном мире появились и доказали свою эффективность другие управленческие подходы. И что-то не сильно заметно, что верховное руководство страны готово их применять.
Назначение Мантурова и Фурсенко — это словно часы ремонтировать гаечным ключом. И потому, несмотря на обнадеживающие знаки, свидетельствующие о понимании руководством страны всей тяжести проблемы, как-то не очень «счастливо» на душе, как бы придворный ВЦИОМ не старался разглядеть в народе массовую одержимость счастьем.