На кинофестивале в Нижнем Новгороде Мария Голубкина вышла к публике так, будто перепутала красную дорожку с обычным тротуаром у дома. Без яркого макияжа, без попытки выглядеть моложе, без привычной «звёздной» упаковки. Просто вышла — и всё. И этого оказалось достаточно для критики от зрителей.
51 год, естественное лицо, спокойный голос — и фраза, после которой обсуждение ушло не в сторону кино, а в сторону личности:
«Зубы почистила, умылась, голову помыла — вот и всё. 50 лет — это пожилой возраст. Тут уже хорошо бы просто себя чувствовать. Когда женщины после полтинника начинают рассказывать, какие они хорошенькие — это неправда».
В этот момент публика словно споткнулась. Одни аплодировали стоя — наконец-то кто-то не врёт. Другие вскинулись: как так можно говорить, да ещё публично? Где глянец? Где иллюзия? Где обещание вечной молодости?
Сцена на дорожке: «Мне что, лицо менять?»
— Мария, вы специально выходите без грима? Это протест? — догоняет её журналистка у дорожки.
Голубкина останавливается и смотрит так, будто решает: стоит ли тратить слова.
— Протест против чего? Против лица? У меня оно одно. Мне его менять?
— Но публика ждёт образ…
— Публика пусть ждёт кино. А лицо у меня рабочее. Я им живу, а не украшаю витрину.
И вот тут начинается самое интересное. Потому что скандал — не в отсутствии макияжа. Скандал — в отказе участвовать в спектакле под названием «звезда должна быть легендой».
Меня взяли по блату — и что?
В шоу-бизнесе давно существует негласный договор: артист обязан быть либо героем, либо жертвой, либо чудом, которое «само всего добилось». История должна быть красивой. Желательно — с бедностью, унижениями и чудесным взлётом. А Голубкина берёт и ломает этот сценарий.
Она спокойно говорит то, что обычно прячут за туманными формулировками:
«В школе я училась так себе. В Щукинское без помощи Ширвиндта могла бы и не поступить. Он помог в память об отце, а потом взял меня в театр. Да, по блату. И что в этом плохого?»
В студии сразу чувствуется неловкость. Ведущий будто не ожидал такой прямоты:
— То есть вам просто повезло?
— А вы думали, что все попадают по справедливости и таланту? — усмехается она. — Или мне надо придумать красивую легенду?
И тут Голубкина оказывается в той же точке, где недавно оказался Дмитрий Нагиев. Когда он заявил, что 95% его работ — либо халтура, либо роли за деньги, его тут же начали рвать на части: «подставил коллег», «унизил профессию», «предал кино».
Хотя он не сказал ничего нового. Он просто сказал вслух то, что в индустрии принято шептать. И за это его наказали.
С Голубкиной происходит то же самое. Она не изображает путь святой мученицы, не рассказывает, как «шла против системы». Она говорит: мне помогли. И мир тут же взрывается комментариями:
«Без связей была бы никем».
«Самомнение через край».
«Разрушает веру в искусство».
«Лучше бы молчала».
Парадокс в том, что раньше за подобные признания уважали. Теперь — ненавидят. Потому что честность разрушает миф, а миф — это главный товар.
Ведь зритель платит не только за спектакль. Он платит за сказку: что талант всегда побеждает, что связи ни при чём, что всё честно и по заслугам. И когда артист выходит и говорит: «Нет, не всегда», — это воспринимается как личное оскорбление.
Личная жизнь без роли жертвы
Но Голубкина идёт дальше. Она так же спокойно говорит и о личной жизни. Развод с Николаем Фоменко когда-то оброс слухами: измены, скандалы, драмы. А она вдруг берёт и разрушает ещё одну привычную роль — роль жертвы.
«Изменила я. Была мегерушкой, ведьмочкой. Мне казалось, что я хорошая, а он плохой. Я выбросила кольцо и улетела в Крым».
Никаких слёз. Никакого «он предал». Никакого «меня обидели». И снова — волна возмущения.
Потому что от женщины ждут другого сценария. Женщина в публичной истории должна страдать. Каяться. Просить прощения. Или быть святой. А тут — признание без покаяния. Без позы. Без роли.
И это бесит сильнее, чем любой роман или скандал.
Соцсети тут же делятся на лагеря.
Одни пишут: «Она раздражает, но за это и уважение».
Другие: «Свобода или эгоизм?»
Третьи: «Слишком нарочита чтобы быть правдой, неприятно слушать».
Кто-то припоминает ей фамилию, родителей, окружение:
«Только благодаря маме, отчиму, мужу её знают».
«Без базы была бы ноль».
Честность, которая раздражает
Но в этом и кроется главный нерв всей истории. Голубкина не отрицает базу. Не изображает одиночку против мира. Она не говорит: «Я всего добилась сама». Она говорит: «Мне помогли. И я не стыжусь этого».
И тут вдруг становится видно: проблема не в ней. Проблема в том, что её честность делает видимой чужую ложь.
Пока одни артисты годами рассказывают, как поступали «под другой фамилией», как «никто не знал, чья они дочь», как «всё было только по таланту», — Голубкина выходит и говорит: не надо делать вид, что вы с Луны. Все всё знают. И в театральных вузах знают, и в кино знают, и в профессии знают.
Но зрителю хочется верить в чудо. Хочется верить, что успех — это всегда только дар. А не , не звонок, не память об отце, не вовремя открывшаяся дверь.
И вот тут возникает главный скандал этой истории: Голубкина и Нагиев делают одно и то же. Они ломают витрину. Они показывают, что за красивым фасадом профессии — обычная жизнь. Со слабостями, сделками, компромиссами, ошибками.
А публика, как выясняется, не готова к этому.
Публика хочет либо идеала, либо трагедии. А человек без маски оказывается самым неудобным.
Поэтому Голубкину одновременно и хвалят, и ненавидят. Она не лезет на баррикады. Она не объявляет войну системе. Она просто говорит, как есть. И именно это вызывает больше всего злости.
Потому что честность в шоу-бизнесе — это не добродетель. Это провокация.
И теперь главный вопрос не в том, права ли Голубкина.
И не в том, красиво ли она стареет.
И даже не в том, помог ли ей Ширвиндт.
Главный вопрос в другом:
А нам вообще нужны звёзды без мифов?
Или мы платим им именно за красивую ложь?
Потому что как только звезда перестаёт быть сказкой — она становится человеком.
А человека любить куда сложнее.
Вот и выходит странная вещь:
одни называют Голубкину смелой,
другие — наглой,
третьи — неудобной.
Но обсуждают её все. А значит, скандал удался.
И, возможно, самый честный её поступок — не в том, что она сказала.
А в том, что она отказалась врать так, как от неё ждали.