Когда я впервые принесла Геннадию Петровичу борщ, он расплакался. Стоял в дверях своей квартиры — старый, сгорбленный, в застиранной майке — и плакал над кастрюлей.
“Спасибо, доченька. Ты не представляешь, как я устал один”.
Мне стало так жалко его, что я готовила ему обеды целый месяц.
А потом он попросил ключи. “Чтоб в больницу если что — врачи зайти смогли”.
Я отдала. Потому что жалела.
Через неделю обнаружила, что мои вещи в комоде лежат не на своих местах.
Мы живём на одной площадке. Я в сорок второй, он в сорок третьей. Слышу иногда, как он кашляет за стеной. Телевизор громко включает по вечерам.
Жена Валя умерла год назад. Дети не приезжают. Совсем один.
Первый раз я с ним поговорила в лифте. Он нёс тяжёлые пакеты, еле дышал.
— Геннадий Петрович, дайте помогу.
Донесла до двери. Он так благодарил, что неловко стало.
На четвёртый раз он у двери остановился:
— Заходи, чаю попьём. А то совсем я один тут.
Зашла. Квартира чистая, но мёртвая какая-то. Фотографии жены повсюду.
— Это Валя моя, — показывает. — Сорок лет прожили. Год назад ушла.
— Соболезнования.
— Дети редко звонят. Работа у них. Понимаю. Но тяжело, знаешь.
И так на меня посмотрел — жалобно, по-собачьи — что сердце сжалось.
— Геннадий Петрович, а вы кушаете нормально?
— Да так. Макароны, яичницу.
— Хотите, я вам иногда буду что-то приносить? Мне не сложно.
Лицо его просветлело.
— Правда? Ты правда будешь?
Вот с этого и началось.
Я готовила ему обеды. Борщ, котлеты, плов. Он каждый раз чуть ли не в ноги кланялся.
— Доченька моя. Ты ангел.
Мне было приятно. Правда приятно. Я делала доброе дело.
Потом он начал просить мелочи. Лампочку вкрутить, кран подтянуть. Я приходила, помогала. Он рассказывал про Валю, плакал иногда.
Мне его было жалко до слёз.
Через месяц он сказал:
— Слушай, доченька. А давай ты мне ключи от своей квартиры оставишь?
— Зачем?
— Ну мало ли. Вдруг мне плохо станет, я к тебе постучусь, а ты не дома. Или упаду — скорую вызвать надо, а они без ключей не зайдут.
Звучало логично. Он так умоляюще смотрел.
— Ладно. Только для экстренных случаев.
— Конечно, доченька.
Первую неделю всё было нормально. Потом я заметила — чашка на кухне стоит не там. Дверь в ванную приоткрыта. Тапки развёрнуты.
Мелочи. Но мне стало не по себе.
А потом открыла комод. Моё нижнее бельё лежало вразброс. Я его складываю стопочкой всегда.
Кто-то рылся.
Сердце ёкнуло. Проверила квартиру. Ничего не пропало. Деньги, техника — всё на месте.
Но кто-то точно был.
Вечером постучала к Геннадию Петровичу.
— Геннадий Петрович, вы заходили ко мне?
— Заходил, доченька. Хотел попросить соли. Постучал — не открываешь. Ну я ключами и воспользовался.
— А зачем в спальню заходили?
Лицо дёрнулось.
— Не заходил я никуда. Взял соль и ушёл.
Врал. Видно по глазам.
— Верните ключи.
Лицо стало жёстким.
— Зачем? Я ничего плохого не сделал.
— Верните, пожалуйста.
— Нет. Ты сама дала. Мне помощь может понадобиться.
— Тогда замок поменяю.
— Поменяешь — скажу всем, что ты старика обижаешь. Помогала-помогала, а потом бросила.
Я опешила. Это был уже не жалобный дедушка. Это манипулятор.
— Больше не заходите без спроса.
— Конечно, доченька.
На следующий день пришла с работы. Захожу — кто-то был.
Проверила комод. Бельё опять перерыто. Одни трусы пропали. Розовые, кружевные.
Меня затошнило.
Побежала к нему. Стучу. Открывает, улыбается.
— Где моё бельё?
— Какое бельё?
— Розовые трусы. Они пропали.
— Не знаю я ничего.
— Вы были у меня!
— Ну был. Записку хотел оставить. Но тебя не было.
— Тогда откройте дверь. Я вашу квартиру проверю.
— Не открою. Ты не имеешь права.
Захлопнул дверь.
Я позвонила подруге Кате.
— Кать, сосед ключи взял и шарится по квартире. Бельё крадёт.
— ТЫ ДАЛА СТАРИКУ КЛЮЧИ?!
— Он жалобный был…
— Поменяй замок немедленно!
Я побежала искать мастера. Все заняты. Ближайшая запись — через неделю.
— Хорошо, записывайте.
За эту неделю Геннадий Петрович приходил три раза. Один раз я его застала — стоит у моего комода.
— Что вы делаете?!
— Ой, доченька. Я думал, ты попросила полотенце принести…
— Какое полотенце?! Выйдите немедленно!
Наконец приехал мастер. Поменяли замок.
Вечером стук в дверь. Геннадий Петрович.
— Ты замок поменяла?
— Поменяла.
— А если мне плохо станет?!
— Постучите. Я открою.
— А если ты не дома?!
— Вызовите скорую.
— Неблагодарная! — заорал он. — Я тебе доверял!
Захлопнула дверь.
Через час снова стук. Открываю — три соседки.
— Это правда, что ты Геннадия Петровича обидела?
— Что?
— Он говорит, ты ему помогала, а потом бросила. Замок поменяла.
— Вы не понимаете, он у меня…
— Как тебе не стыдно! Старик один!
Ушли. А Геннадий Петрович меня настроил против всех.
Дальше хуже. Он начал “случайно” встречать меня.
Выхожу из квартиры — он там. “Почту жду”. Почтовые ящики на первом этаже.
Один раз пришла поздно. Поднимаюсь — он сидит на ступеньках.
— Что вы тут делаете?
— Отдыхаю.
— В одиннадцать вечера?
Зашла, заперлась. Позвонила Кате.
— Он меня преследует.
— Поставь камеру у двери.
Поставила. На следующий день проверяю — он подходил четыре раза. Стоял у двери. Один раз пытался ручку повернуть.
Я распечатала кадры. Пошла к участковому.
— Здравствуйте. Сосед меня преследует.
Участковый посмотрел на фото.
— Ну и что? Стоит у двери. Может, ошибся.
— Четыре раза ошибся?
— У меня нет оснований. Приходите, когда будут доказательства.
Дома поставила камеру на кухне. Потому что заметила — окно иногда приоткрыто. А я закрывала.
На следующий день проверяю запись.
И застываю.
В два часа дня окно открывается. Залезает Геннадий Петрович. Через балкон. Ходит по квартире. Заходит в спальню.
Долго там.
Потом садится на мою кровать. Достаёт из кармана фотографию. Мою. Ту, что стояла на полке в зале.
И начинает с ней разговаривать.
— Валечка, ты вернулась… Я знал, что ты вернёшься… Так долго ждал…
У меня мурашки по коже.
Он принял меня за мёртвую жену.
Он кладёт фотографию на тумбочку. Ложится на мою кровать. Закрывает глаза.
— Как хорошо, что ты дома…
Лежит минут десять. Потом встаёт и уходит через окно.
Я сохранила запись. Побежала к участковому.
— ВОТ! Вот доказательства! Он через балкон лазит!
Участковый посмотрел.
— Хорошо. Сейчас разберёмся.
Пришли к Геннадию Петровичу. Постучали.
Открыл — бледный, испуганный.
— Геннадий Петрович, вы заходили в квартиру соседки через балкон?
— Нет.
— Вот запись.
Посмотрел. Помолчал.
— Это не я.
— Геннадий Петрович, зачем вы туда лазили?
Он заплакал.
— Я просто хотел… понимаете? Там пахнет как у Вали. Я захожу, сижу, и мне кажется, что она рядом. Что я не один.
— А бельё зачем брали?
— Не брал я!
Участковый зашёл в квартиру. Обыск. Нашли моё бельё в его тумбочке. Три пары. И мою фотографию — в рамочке, на месте фото жены.
Геннадий Петрович рухнул на стул.
— Она похожа на Валю… Так похожа… Я просто хотел, чтоб она была рядом…
Его забрали. Психиатрическая экспертиза показала — одинок настолько, что начал замещать умершую жену живым человеком.
Условный срок. Принудительное наблюдение у психиатра.
Вызвали детей. Приехали — испуганные, виноватые.
— Мы не знали, что он так…
— Может, надо было навещать, — сказала я.
Забрали его к себе. Квартиру продали.
Сейчас там молодая пара живёт.
А я до сих пор проверяю окна по три раза. И замок. Камеры стоят везде.
Ключи не даю никому.
Даже маме.
Потому что помогать — правильно. Жалеть — нормально.
Но границы нужны всегда.
Даже с теми, кому очень плохо.
Потому что их боль может поглотить и тебя.
