Введение: когда фантастика становится бизнесом
Когда-то нейротехнологии казались жанром научной фантастики: прямой интерфейс между мозгом и машиной, чтение мыслей в реальном времени, восстановление утраченных функций. Сегодня это реальность, которая привлекает миллиарды долларов инвестиций и трансформирует медицину быстрее, чем кто-либо ожидал.
Рынок нейротехнологий оценивается в 13 миллиардов долларов в 2025 году, а по прогнозам аналитиков, к 2030 году он достигнет 38 миллиардов. В прошлом году венчурные инвесторы вложили в нейротех-стартапы 4,5 миллиарда долларов, что на 35 процентов больше показателей предыдущего периода. Эти цифры говорят об одном: индустрия растет в геометрической прогрессии.
За последние пять лет произошла незаметная революция. Если раньше инженеры работали над смелыми, граничащими с безумием идеями в университетских лабораториях, то сегодня те же концепции финансируют мегакорпорации. Meta разрабатывает интерфейсы для виртуальной реальности, Apple приобрела компанию, создавшую неинвазивный нейроинтерфейс, а Google инвестирует в нейродиагностику. Это знак того, что нейротех пересек черту между периферийными исследованиями и ядром медицинской индустрии.
Мозг: загадка, упакованная в череп
Прежде чем говорить о деньгах и технологиях, необходимо понять, что именно мы собираемся лечить и улучшать. Мозг — это система такой сложности, что объем неизвестного о ней все еще превышает объем наших знаний.
Азы нейробиологии
В мозге человека обитает примерно 86 миллиардов нейронов. Каждый из них соединен с другими, образуя около 100 триллионов связей. Для сравнения: это число сопоставимо с количеством соединений в глобальной сети Интернет, но упаковано в объем спелого грейпфрута. И эта система работает в реальном времени со скоростью электрических импульсов.
Каждый нейрон похож на дерево. У него есть ветки, принимающие сигналы, которые называются дендритами. Затем сигнал проходит через тело клетки и длинный кабель — аксон. В конце этого кабеля находятся синапсы, места встречи с другими нейронами. Синапсы работают как химические реле: электрический импульс подходит к концу аксона и запускает выброс химических веществ, именуемых нейромедиаторами.
Эти нейромедиаторы — молекулы-посланники. Дофамин отвечает за мотивацию и удовольствие, серотонин влияет на настроение и сон, а гамма-аминомасляная кислота, или ГАМК, успокаивает нервные импульсы, заставляя систему тормозить. Нарушение баланса этих веществ неизбежно ведет к патологиям.
Мозг постоянно переподключается. Это свойство называется синаптической пластичностью — способностью создавать новые связи и усиливать старые. Когда вы учите иностранный язык или тренируете навык, вы буквально перестраиваете «проводку» своего мозга. Эта же пластичность дарит надежду на восстановление после инсульта или травмы.
Активность нейронов поддается измерению. Каждый импульс генерирует слабое электрическое поле, создавая волны или ритмы, которые видны на электроэнцефалограмме. Альфа-волны частотой 8–12 герц связаны с расслабленным состоянием, бета-волны в диапазоне 13–30 герц сопровождают активную мыслительную деятельность, а дельта-волны частотой менее 4 герц свидетельствуют о глубоком сне.
Что ломается: каталог болезней мозга
Когда в этой системе происходит сбой, последствия могут быть разрушительными.
Нейродегенерация представляет собой медленную гибель нейронов. При болезни Альцгеймера в мозге накапливаются токсичные белки, особенно амилоид-бета и тау-белки. Они образуют клубки и бляшки, убивающие нейроны изнутри. Болезнь развивается скрытно в течение десяти лет, прежде чем человек начнет забывать имена. К тому времени в гиппокампе, структуре, отвечающей за память, может быть потеряно уже 50–70 процентов нейронов. При болезни Паркинсона гибнут дофаминергические нейроны, из-за чего человек теряет контроль над движениями, страдает от тремора и мышечной ригидности. Боковой амиотрофический склероз убивает двигательные нейроны, фактически парализуя человека заживо.
Психические расстройства часто коренятся в дисбалансе нейромедиаторов. Депрессия характеризуется нехваткой серотонина и норадреналина. При шизофрении наблюдается избыток дофамина в одних областях и его дефицит в других. Эти дисбалансы — невидимый враг, так как ни один анализ крови не может выявить их однозначно.
Инсульт и травмы мозга вызывают внезапную гибель нейронов вследствие недостатка кислорода или механического повреждения. В отличие от печени или кожи, мозговая ткань восстанавливается плохо, а образующаяся рубцовая ткань может блокировать регенерацию.
Для эффективной работы нейротехнологий нужно сначала понять систему. Однако мозг остается самой сложной известной нам структурой во Вселенной.
Во-первых, каждый мозг уникален. У двух людей расположение одних и тех же функциональных зон может отличаться на сантиметры. Это означает невозможность создания универсальной инструкции для лечения или улучшения мозга: необходима персонализация.
Во-вторых, существуют строгие этические ограничения. Эксперименты на живом мозге запрещены, допустимо лишь наблюдение под строгим надзором. Большая часть исследований ведется на животных или на пациентах с заболеваниями, согласившихся на риск ради возможного исцеления. Возможность проведения множества контролируемых экспериментов здесь отсутствует.
В-третьих, временной масштаб. Болезнь Альцгеймера развивается бессимптомно годами. Чтобы доказать эффективность лечения, требуются клинические испытания длительностью от десяти лет. Это дорогой и долгий процесс, требующий от инвесторов колоссального терпения.
Технологии: как мы проникаем в мозг
Если мозг — это загадка, то нейротехнологии — набор инструментов для ее разгадывания и попытки ремонта. Венчурные инвесторы вкладывают средства в три основных направления: интерфейсы, стимуляцию и диагностику.
Brain-Computer Interfaces (BCI)
BCI — это мост между мозгом и машиной. Нейроны генерируют электрические сигналы при мысли, движении или восприятии. BCI перехватывает эти сигналы, преобразует их в цифровой код и отправляет команду устройству. Рука парализованного человека может быть неподвижна, но его мозг по-прежнему генерирует команды движения. Интерфейс считывает эту команду и передает ее роботизированному протезу или курсору на экране.
Существуют два пути развития технологии: инвазивный и неинвазивный.
Инвазивный путь подразумевает имплантацию электродов непосредственно в мозг. Это обеспечивает максимальную точность сигнала, но требует нейрохирургического вмешательства. Компания Neuralink разработала массив из 1024 электродов для имплантации в двигательную кору. В 2024 году первому пациенту с полным параличом установили имплант, благодаря чему он смог управлять курсором, что стало невероятным успехом. Компания Synchron выбрала иной подход: вместо сверления черепа они ввели тончайший стент-электрод через кровеносные сосуды. Это менее травматично, чем открытая операция, но уступает в точности. Blackrock Neurotech работает с имплантами уже более 15 лет, накопив опыт на десятках пациентов.
Неинвазивный путь использует электроды, прижимаемые к коже головы в специальной шапочке для перехвата волн снаружи. Это безопасно, но сигнал получается слабым и зашумленным. Компании вроде Emotiv и NeuroSky пытались создать практические системы для управления компьютером или видеоиграми. Apple приобрела компанию NextMind, разработавшую устройство для считывания нейросигналов через затылочную часть. Результаты впечатляют, но по точности они все еще далеки от инвазивных решений.
Применения. В медицине это прежде всего помощь при параличах. Проект BrainGate из Стэнфорда продемонстрировал, что парализованная женщина способна мысленно набирать текст со скоростью 90 слов в минуту. Это открывает дорогу к общению, независимости и возвращению к нормальной жизни для людей, которых болезнь изолировала от мира. Meta инвестирует в BCI не из благотворительности: они видят будущее дополненной реальности, управляемой мыслью. Вместо жестикуляции перед AR-очками пользователь просто думает о действии, и оно выполняется. Это революция в интерфейсе «человек — машина».
Подводные камни. Технические проблемы остаются серьезными. Сигнал от электродов со временем деградирует, так как имплант обрастает соединительной тканью, ухудшающей контакт. Качество работы большинства имплантов снижается через 2–5 лет, что влечет за собой необходимость повторной операции или замены устройства. Не все пациенты готовы к такому сценарию. Долгосрочное присутствие инородного тела в мозге несет риски инфекции, воспаления и отторжения.
Регуляторные преграды также огромны. FDA классифицирует BCI как устройства третьего класса опасности, то есть максимально рискованные. Это означает необходимость обширных клинических испытаний, которые могут занять 5–10 лет. При этом одна серьезная побочная реакция способна отбросить весь проект назад на годы.
Нейростимуляция: когда мозг включают кнопкой
Если BCI — это чтение мыслей, то стимуляция — это их запись. Мы отправляем в мозг электрические или магнитные сигналы для изменения его активности.
Deep Brain Stimulation (DBS) — самая зрелая технология в этом сегменте. Электроды вводятся глубоко в мозг, часто в таламус или черную субстанцию, и подают импульсы от имплантируемого генератора, напоминающего кардиостимулятор. Эффект поразителен: состояние пациента с болезнью Паркинсона улучшается на 80 процентов. Движения становятся плавными, тремор исчезает. Метод работает также при дистонии и обсессивно-компульсивном расстройстве, избавляя человека от навязчивых мыслей. Medtronic контролирует около 80 процентов рынка DBS, но конкуренция со стороны Boston Scientific и Abbott растет.
Проблема заключается в необходимости операции на открытом мозге. Батарея требует замены каждые 3–5 лет, что означает повторное хирургическое вмешательство, а со временем может потребоваться и переустановка электродов.
Transcranial Magnetic Stimulation (TMS) — неинвазивное решение. Магнитная катушка прикладывается к голове, и импульс проникает в кору мозга, возбуждая нейроны. Эффективность при лечении депрессии составляет 50–60 процентов, что сопоставимо с антидепрессантами. Метод также помогает при мигрени и некоторых других патологиях. Главные игроки здесь — Neuronetics и Brainsway. Недостаток метода в необходимости проведения 20–30 часовых сеансов, причем эффект обычно сохраняется лишь несколько месяцев, после чего может потребоваться повторный курс. Это скорее симптоматическое облегчение, чем полное излечение.
Transcranial Direct Current Stimulation (tDCS) использует слабый электрический ток силой 1–2 миллиампера через электроды на скальпе. Это еще более щадящий метод, чем TMS. Он показывает многообещающие результаты в улучшении когнитивных функций и реабилитации после инсульта. Flow Neuroscience разработала гарнитуру для домашнего использования, однако FDA пока не одобрило tDCS для большинства показаний из-за недостаточной доказательной базы.
Vagus Nerve Stimulation (VNS), или стимуляция блуждающего нерва на шее — еще один тип имплантов, одобренный для лечения эпилепсии и показывающий эффект при депрессии. Основной производитель — компания LivaNova.
Подводные камни. Научное понимание процессов здесь далеко от совершенства. Механизм действия DBS до конца не ясен. Существуют теории, что электростимуляция нормализует патологические паттерны активности или подавляет колебания определенных частот, но вопросы остаются. TMS одобрена FDA, однако страховые компании часто отказываются покрывать расходы, считая методику экспериментальной. Стартапам приходится убеждать не только врачей, но и страховщиков.
Бизнес-риск кроется в огромной конкуренции с фармацевтикой. Один новый эффективный антидепрессант может уничтожить рынок стимуляции для лечения депрессии. Кроме того, сами устройства дороги, а количество потенциальных пациентов относительно невелико.
ИИ и диагностика: рано ловить рыбу
Диагностика заболеваний мозга — задача исключительной сложности. Когда пациент жалуется врачу на забывчивость, причиной может быть стресс, депрессия, маскирующаяся под деменцию, или ранняя стадия болезни Альцгеймера. Долгое время объективных методов проверки не существовало.
Анализ изображений с помощью ИИ. МРТ и КТ показывают структуру мозга, но человеческий глаз может пропустить микроизменения. Истончение гиппокампа на 2–3 процента может быть признаком раннего Альцгеймера, но такие изменения нужно измерить с точностью до миллиметра. Компании вроде Icometrix и Brainomix разработали системы ИИ, которые анализируют сканы и выявляют эти микроскопические признаки. Aidoc — крупная платформа в этой области. Точность высока, но обучение алгоритмов требует больших наборов данных и значительных инвестиций.
Биомаркеры крови. Прорыв произошел, когда ученые научились находить в крови белки, указывающие на повреждение мозга. Фосфорилированный тау (p-tau) и белок нейрофиламентов легкой цепи (NfL) попадают в кровоток при гибели нейронов. Анализ крови позволяет диагностировать болезнь Альцгеймера с точностью 85–90 процентов за несколько лет до появления симптомов. Компании C2N Diagnostics (продукт PrecivityAD) и Quanterix активно развивают это направление. Это огромный шаг вперед, так как анализ крови доступен любому врачу, он неинвазивен и дает быстрый результат.
ИИ-анализ ЭЭГ. Эпилептические паттерны можно увидеть на ЭЭГ. Компании Epilog и Epiminder разработали ИИ, который выявляет эти паттерны и даже предсказывает припадки за несколько часов до их начала, давая время на принятие превентивных мер.
Когнитивные тесты плюс ИИ. Altoida разработала 10-минутный тест на смартфоне. Пациент выполняет простые задания: взаимодействует с виртуальными объектами, ориентируется в лабиринте, отвечает на вопросы. Система анализирует не просто правильность ответов, а более 800 параметров движений, времени реакции и поведенческих паттернов. ИИ обучен на данных тысяч людей, как здоровых, так и страдающих деменцией. Точность предсказания болезни Альцгеймера на три года вперед составляет 94 процента. В 2023 году FDA присвоила устройству статус «Прорывного» (Breakthrough Device), а в компанию вложили 35 миллионов долларов.
Подводные камни. ИИ обучается на данных, собранных преимущественно в западных странах, главным образом в США и Европе. Применение этих алгоритмов к пациентам из других популяций, с иной генетикой и образом жизни, может дать менее точные результаты. Это вопрос и справедливости, и научной точности.
Второй вопрос — этический. Если тест предсказывает развитие болезни Альцгеймера через пять лет, а эффективного лекарства не существует, нужно ли пациенту это знать? Такая информация может вызвать депрессию, панику и снизить качество жизни. Необходимо переосмыслить само понятие информирования пациента.
Третий вопрос — регуляторный. FDA еще не выработала окончательную стратегию классификации и оценки диагностических систем на базе ИИ. Меняющиеся требования создают для компаний зону неопределенности.
Деньги: где они, на что уходят, почему инвесторы верят
Рынок нейротехнологий состоит из нескольких направлений, растущих с разной скоростью.
BCI — самый быстрорастущий, но все еще самый маленький сегмент. Его объем оценивается в 2 миллиарда долларов в 2025 году с прогнозом роста до 6 миллиардов к 2030 году. Это трехкратное увеличение за пять лет.
Нейростимуляция — более зрелый рынок с объемом 8 миллиардов долларов сейчас и ожидаемыми 15 миллиардами к 2030 году. Здесь уже есть одобренные продукты, которые врачи используют в повседневной практике.
Диагностика — промежуточное звено. 3 миллиарда долларов сейчас, 7 миллиардов к 2030 году. Это динамичный сегмент, так как диагностика является мостом к лечению.
Лекарства для центральной нервной системы — самый объемный рынок, оцениваемый более чем в 100 миллиардов долларов глобально. Формально это фармацевтика, а не нейротех, однако граница между ними постепенно размывается.
Венчурные инвестиции в 2025 году достигли рекордного объема в 4,5 миллиарда долларов, что на 35 процентов выше показателей предыдущего года. Топ-3 сектора по объему финансирования: BCI (1,2 миллиарда), нейростимуляция (1 миллиард) и диагностика (800 миллионов).
Крупнейшие раунды финансирования: Neuralink привлекла 500 миллионов (серия C, 2021–2024), Synchron — 145 миллионов (серия B), Altoida — 35 миллионов (серия B). Такие цифры раньше фигурировали только в прорывных IT-стартапах.
Почему инвесторы верят в нейротех
Огромный неудовлетворенный спрос. Болезни мозга создают глобальную финансовую нагрузку в размере 5 триллионов долларов в год, включая потерю производительности, затраты на уход и страдания пациентов. Это превышает объем экономики большинства стран. Существующие методы неэффективны: 90 процентов молекул, работающих на мышах, проваливаются в клинических испытаниях на людях. Следовательно, каждый новый работающий подход обладает колоссальным потенциалом.
Технологическая конвергенция. ИИ, которого не существовало десять лет назад, сегодня анализирует МРТ быстрее и качественнее нейрорадиологов. Микроэлектроника достигла такой степени миниатюризации, что сложные устройства можно уместить в несколько кубических миллиметров. Новые материалы позволяют создавать гибкие электроды, не травмирующие мозговую ткань. Невозможное десятилетие назад сегодня становится реальностью.
Успехи в смежных областях. Генная терапия прошла путь от утопии к практике, спасая людей с редкими болезнями. Иммунная терапия дала шанс пациентам с онкологией, считавшейся приговором. Эти успехи продемонстрировали инвесторам, что в медицине возможно невозможное.
Подводные камни: риски, которые инвесторам нужно видеть
Технические риски. Методика, сработавшая в лаборатории на одном пациенте, может оказаться неэффективной для другого. Проблема долговечности имплантов не решена: они обрастают тканью, а сигнал деградирует. Масштабирование представляет собой огромную задачу. Компания может успешно имплантировать устройство десяти пациентам, но как масштабировать это до тысяч? Необходимы специалисты, инфраструктура и стандартизированные процедуры. Это принципиально отличается от выпуска миллионов смартфонов, где стандартизация отлажена десятилетиями.
Регуляторные риски. FDA проявляет крайнюю осторожность в отношении мозговых имплантов. Сроки одобрения могут растягиваться до 7–12 лет. Требования могут измениться в процессе, потребовав дополнительных испытаний. Смерть одного пациента из-за инфекции после имплантации способна остановить проект на годы до завершения расследования.
Этические риски. Общественное восприятие чипов в мозге может быть негативным из-за страха контроля, слежки и потери приватности. Одна статья о том, что система BCI способна читать мысли, может лишить компанию доверия. Данные о мозговой активности — самая приватная информация из возможных, и требования к ее защите будут предельно строгими. Риск военного применения также реален: управление дронами или оружием силой мысли — мощный инструмент, который может обернуться против человечества.
Бизнес-риски. Стоимость BCI составляет минимум 100 тысяч долларов, а иногда доходит до миллиона. Это доступно лишь обеспеченным пациентам в развитых странах. Узкий рынок означает медленные продажи. Конкуренция с менее инвазивными подходами также реальна: логичнее начать лечение с TMS, прежде чем решаться на имплантацию электродов. Кроме того, такие компании зависят от узкого круга ключевых специалистов. Уход нейрохирурга, понимающего всю систему, может парализовать работу компании.
Как оценивать нейротех-стартапы
На что следует обратить внимание инвестору при оценке нового стартапа?
1. Команда. Есть ли в штате нейрохирург, понимающий регуляторные процессы, и нейробиолог? Имеется ли опыт управления разработкой медицинских устройств? Команда, состоящая исключительно из IT-специалистов без медицинского бэкграунда, — это тревожный сигнал.
2. Данные. Сколько пациентов участвовало в исследованиях? Каковы результаты? Есть ли рецензируемые публикации в авторитетных журналах? Наличие одного препринта на bioRxiv за три года работы не впечатляет, в то время как публикации в Nature или The Lancet — серьезный показатель.
3. Интеллектуальная собственность. Защищены ли ключевые технологии патентами или это вариации известных решений? Патенты обеспечивают несколько лет защиты от конкурентов.
4. Регуляторный путь. Велись ли переговоры с регуляторами? Есть ли план получения одобрения? Если компания не задумывается о регуляторике до раунда серии B, это проблема.
5. Размер рынка. Реалистична ли оценка рынка? Заявление о рынке в 50 миллиардов долларов, основанное на максимально оптимистичных предположениях, свидетельствует о раздутой оценке.
Стоп-факторы: впечатляющие презентации без реальных данных, обещания революции без подтверждения работоспособности концепции, отсутствие медицинского опыта у команды, полное игнорирование регуляторных вопросов, сравнение своего стартапа с успешными компаниями пятнадцатилетней давности.
Горячие стартапы
Cala Health. Привлекла 90 миллионов долларов на разработку неинвазивной стимуляции периферических нервов для купирования тремора. Это более консервативный подход по сравнению с BCI, но обладающий коммерческим потенциалом.
NeuroPace. Создала систему замкнутого цикла для лечения эпилепсии и вышла на IPO в 2021 году. Это редкий пример успеха, демонстрирующий путь от стартапа к прибыльной публичной компании.
Flow Neuroscience. Разработала портативную гарнитуру для домашнего использования, применяющую tDCS при депрессии. Это демократичный подход, не требующий операции и стоящий дешевле аналогов. Продукт находится в процессе одобрения FDA.
Регуляторика: лабиринт разрешений и запретов
Если вы создатель нейротех-стартапа с хорошей идеей и первыми результатами, ваш следующий шаг — регуляторный ад. Или чистилище, в зависимости от уровня вашего оптимизма.
В России рынок нейротехнологий очень молод, а нормативная база находится в стадии формирования. Росздравнадзор выполняет функции аналога FDA. Устройства третьего класса опасности требуют одобрения, а сроки регистрации обычно составляют 18–24 месяца, что значительно быстрее, чем в FDA. Это дает стартапам возможность быстрее продемонстрировать результаты инвесторам.
Однако зарегистрировать устройство и внедрить его в клиническую практику — две разные задачи. Российская система здравоохранения консервативна, бюджеты ограничены, а врачи часто относятся к новинкам со скепсисом. Клинические испытания в России обходятся дешевле, чем на Западе: 5–15 миллионов долларов против 50–100 миллионов для FDA. Для глобального стартапа Россия может стать площадкой для быстрого подтверждения концепции, но основные средства придут только после одобрения на западных рынках.
Этика и будущее: когда технология встречает человечность
Военные применения: киборги и контроль
Если BCI позволяет управлять роботом, то сможет ли он управлять боевым дроном или оружием? Представьте солдата, видящего поле боя через камеру дрона и управляющего огневой системой силой мысли. Это усиливает боевую мощь, но размывает границу между человеком и машиной, между осознанным контролем и автоматизмом.
Государства уже проявляют интерес к этой теме. Агентство перспективных оборонных исследований США (DARPA) открыто инвестирует в BCI для военных целей. Опасность кроется в том, что боевая система, управляемая через нейроинтерфейс, может быть взломана. Солдат рискует превратиться в марионетку в руках врага.
Когнитивное усиление: где граница между лечением и допингом
Если tDCS можно использовать для лечения депрессии, допустимо ли применять ее для повышения IQ на 10 процентов, улучшения памяти или концентрации?
Граница здесь очень размыта. В спорте допинг запрещен как нечестное преимущество, но в когнитивной сфере таких запретов нет. Никто не считает прием ноотропов нечестным, хотя некоторые спортсмены прибегают и к ним. Если технологии усиления интеллекта станут массовыми, возникнет социальное давление: чтобы быть конкурентоспособным, придется «улучшать» себя. Ситуация может напомнить необходимость высшего образования — формально необязательного, но фактически необходимого для успеха.
Вопрос здоровья также остается открытым. Долгосрочное воздействие TMS или tDCS на здоровый мозг изучено не до конца. Могут ли возникнуть побочные эффекты, которые проявятся через 20 лет?
Три сценария будущего
Оптимистичный сценарий. Неинвазивные BCI становятся привычными, как смартфоны. Люди используют нейроинтерфейсы для управления компьютером и ввода текста. Болезнь Альцгеймера диагностируют и лечат на ранней стадии за 10 лет до появления симптомов. Парализованные люди восстанавливают независимость с помощью роботизированных конечностей. Депрессию эффективно лечат неинвазивной стимуляцией. Нейротех становится рутинной частью медицины.
Реалистичный сценарий. Нейротех остается нишевым направлением для серьезных медицинских показаний: параличей, эпилепсии, резистентной депрессии. Инвазивные BCI не масштабируются и остаются уделом избранных, готовых на риск операции. Неинвазивные технологии развиваются медленно из-за ограниченной точности. Диагностика совершенствуется, но без лекарств служит лишь ранним предупреждением. Развитие идет медленно, но стабильно.
Пессимистичный сценарий. Технические проблемы не удается решить оперативно. Импланты продолжают терять функциональность из-за обрастания тканью. Серьезные побочные эффекты приводят к судебным искам. Растет общественное сопротивление «чипированию», превращая нейротехнологии в политическую проблему. Регуляторные требования ужесточаются, инвесторы уходят, а стартапы закрываются или скупаются корпорациями. Инновации замораживаются.
Заключение: во что мы инвестируем, когда инвестируем в нейротех
Нейротехнология — это переустройство фундамента человеческого существа. Обсуждая нейроинтерфейсы, мы говорим о том, как человек будет взаимодействовать с миром через несколько десятилетий.
Успешная формула для стартапа предполагает фокус на конкретной медицинской проблеме с четким неудовлетворенным спросом. Планирование регуляторного пути с первого дня — не бюрократия, а суровая реальность разработки медицинских устройств.
Нейротехнологии изменят медицину и общество в ближайшие 10–20 лет. Этот путь будет долгим, сложным и рискованным. Нам предстоит найти баланс между желанием исцелять, стремлением к прибыли и заботой о человеческом достоинстве. Этот баланс еще не найден, но если нам повезет, ученые, инвесторы, регуляторы и общество смогут обнаружить его совместными уси