Звук ключа в замке отозвался в груди Ирины знакомым глухим ударом. Она быстро поправила салфетку на столе и расправила складки на юбке.
— Я дома, — глухо бросил Андрей, проходя в коридор. Он не поцеловал её, лишь окинул критическим взглядом вешалку. — Опять твоё пальто висит криво. Сколько раз говорить: у каждой вещи своё место. Ты даже в таких мелочах неспособна на порядок.
— Извини, Андрей, я торопилась с ужином, — тихо ответила Ирина, стараясь улыбнуться.
Она приготовила рагу — именно так, как он учил: овощи нарезаны идеальными кубиками, минимум специй. Андрей сел за стол, зачерпнул ложку и тут же отложил её.
— Переварила. Морковь должна быть аль денте, Ира. Ты вообще меня слушаешь, когда я говорю? Или в твоей голове только шум ветра?
— Но я засекала время…
— Значит, у тебя плохой таймер. Или плохие руки, — он встал, оставив тарелку полной. — Поешь сама, если тебе нравится эта каша. Я закажу доставку.
Ирина осталась сидеть в тишине. Она смотрела на идеальные кубики моркови и чувствовала, как внутри неё нарастает странная, холодная пустота. Она делала всё: записалась на курсы кулинарии, сменила гардероб на тот, что одобрял он, бросила йогу, потому что он считал это «пустой тратой времени». Но чем больше она старалась, тем меньше места оставалось для неё самой.
Всё решилось в субботу. У Андрея был важный корпоративный вечер, и Ирина готовилась к нему три часа. Она выбрала строгое темно-синее платье, уложила волосы в аккуратный пучок.
Когда она вышла в гостиную, Андрей даже не поднял глаз от телефона.
— Мы опоздаем. И смени помаду. Ты выглядишь как дешевая актриса из провинциального театра.
— Андрей, это твой любимый оттенок, ты сам его купил месяц назад, — голос Ирины дрогнул.
— Значит, я ошибся. А ты, как всегда, не имеешь собственного вкуса, чтобы это заметить. Пошли, — он направился к двери.
Ирина замерла посреди комнаты. В её голове вдруг всплыли слова матери: «Мужчина — это опора». Но Андрей не был опорой. Он был клеткой, которая с каждым днём становилась всё теснее.
— Я не пойду, — сказала она. Тихая фраза прозвучала как выстрел.
Андрей обернулся, его лицо исказилось в усмешке:
— Что ты сказала? Опять истерика? Ира, не делай из себя жертву, тебе это не идет.
— Я не пойду, Андрей. И я ухожу от тебя.
Он рассмеялся — холодно и уверенно:
— И куда ты пойдешь? Ты же без меня и шагу ступить не можешь. Ты через неделю приползешь обратно, потому что не сумеешь даже за квартиру заплатить. Ты никчемная, Ира. Это факт.
Ирина посмотрела на него. Впервые за годы она видела не «идеального мужчину», а человека, который самоутверждался, втаптывая её в грязь.
— Может быть, я и никчемная в твоих глазах, — спокойно произнесла она, — но я больше не твоя.
Она развернулась, ушла в спальню и начала бросать вещи в чемодан. Андрей стоял в дверях, продолжая сыпать язвительными комментариями, но его голос становился всё тише, словно он превращался в радиопомехи. Когда она вышла из квартиры, он крикнул вслед:
— Посмотрим, как ты запоешь через два дня! Будешь умолять, чтобы я тебя принял назад! Да кому ты нужна, без денег и квартиры!
Спустя несколько часов Ирина стояла на перроне. Городской вокзал жил своей суетливой жизнью: гудели поезда, диктор монотонно объявлял рейсы, пахло металлом и утренним кофе.
В её руке был билет в Липецк — город её детства, где осталась маленькая квартира от бабушки и старые друзья. Она была одета в старую, уютную толстовку и джинсы, которые Андрей заставлял её выбросить.
Подошел поезд. Ирина поставила чемодан на асфальт и на мгновение закрыла глаза. Она ожидала почувствовать страх, панику или хотя бы грусть. Но вместо этого она почувствовала… легкость. Словно с плеч сняли тяжелый чугунный панцирь.
Никто не скажет ей, что она неправильно стоит. Никто не упрекнет за цвет помады или пересоленный суп. Она могла быть любой: слабой, сильной, нелепой или великой.
Проводница проверила билет:
— Проходите в вагон, девушка. Счастливого пути!
Ирина шагнула на ступеньку и обернулась на город, который оставляла позади. Ветер дунул ей в лицо, растрепав аккуратную прическу, и она не стала её поправлять. Она улыбнулась — широко и искренне. Впервые за долгое время Ирина была не «хорошей женой», а просто живым, свободным человеком. И это было абсолютное, звенящее счастье.