Экспедиция на «русскую Атлантиду» должна была стать моим триумфом. Теперь я — единственный, кто знает, что Град не утонул. Он ждёт, когда достаточно людей поверит в него, чтобы снова стать реальным. И процесс уже начался.
Существуют места-мифы. Светлояр — одно из них. Озеро-зеркало, озеро-кладбище, озеро-дверь. Легенда гласит: когда войска Батыя подошли к граду Китежу, земля разверзлась и воды озера сомкнулись над церквями и домами, укрыв святыню от осквернения. С тех пор лишь чистые сердцем могут иногда видеть в глубине отсветы куполов или слышать колокольный звон.
Я, Артём, гидролог, всегда смеялся над этим. Красивая сказка для паломников. Пока мой наставник, профессор Левин, не показал мне странные сейсмические снимки дна Светлояра. Под идеально круглой чашей озера, на глубине, не соответствующей ни одной геологической модели, просматривалась аномалия. Огромная, правильной формы структура. Не естественная. Нечто вроде... купола.
Мы собрали частную экспедицию. Цель: разгадать геологическую загадку. Со мной были: Саша, лучший дайвер-исследователь на Северо-Западе; Лена, техник-электронщик, отвечающая за сонар и камеры; и Вадим, наш «ангел-хранитель» из числа местных староверов, который пришёл добровольцем «чтобы вы, дураки, себе хуже не сделали».
Вода в Светлояре была леденящей и невероятно прозрачной. Словно жидкое стекло. Сонар выдавал белиберду: то показывал дно на стандартных 30 метрах, то рисовал бездонную пропасть. Аномалия была, но приборы отказывались её фиксировать стабильно.
Саша, с самым современным ребризером (замкнутая система дыхания, минимум пузырей), пошёл на первое погружение с камерой. Мы ждали на лодке. Связь поддерживалась через волоконно-оптический кабель. Первые минуты — обычные картины илистого дна, коряг.
— Ничего интересного, — звучал в наушниках его спокойный голос. — Сплошная глина. Жду указаний.
— Иди к координатам аномалии, — сказал я.
— Иду... Стоп. Что это?
На экране монитора, куда выводилось изображение с его камеры, появилась... стена. Не скальная порода. Стена из тёмного, отполированного водой камня, сложенного в правильную кладку. На ней — фрески. Лики святых, стёртые временем, но узнаваемые. Они светились мягким, внутренним светом, как фосфор.
— Боже... — прошептала Лена.
— Это невозможно, — сказал я. — Это галлюцинация. Перепад давления, наркоз азотный...
— Давление в норме, — отчеканил Саша, но в его голосе уже слышалась дрожь. — Я... я касаюсь. Камень. Реальный. Тёплый.
— Возвращайся! — крикнул Вадим с берега, но мы его почти не слышали.
— Тут... тут дверь. Арка. Внутри свет. Я... я загляну.
Это были его последние внятные слова. Потом мы услышали лишь его тяжёлое, учащённое дыхание и какой-то... звон. Тонкий, серебристый, явно металлический. Колокольчик. Или множество колокольчиков.
— Здесь... здесь нет воды, — прошептал Саша, и его шёпот был полон безумного восторга и ужаса. — Воздух. Дышать можно. Улицы... и свет... они смотрят...
Связь прервалась. Кабель оборвался. Изображение пропало.
Мы метались по лодке в панике. Через сорок минут пустой буй с оборванным кабелем всплыл в десяти метрах от нас. А ещё через десять минут из воды, в центре озера, поднялся сам Саша. Без акваланга. Он плыл на спине, глядя в небо широко открытыми, не моргающими глазами. Мы втащили его в лодку. Он был жив, но не реагировал ни на что. В руке он сжимал какой-то предмет. Не иконку, которую взял с собой «на удачу». А лоскут вышитого полотенца, старинного, влажного, с буквой «Ѣ» (ять), которой не используют уже сто лет.
Его отвезли в больницу с диагнозом «острое психотическое расстройство на фоне декомпрессии». Я остался с данными. Лена, бледная как смерть, скачала последние секунды записи с камеры перед обрывом. Там не было улиц и света. Там была только та каменная арка. И из её темноты, прямо в микрофон, прозвучал голос. Женский, старческий, бесконечно родной и невозможный. Голос моей бабушки, умершей за семь лет до этого. Она пела. Старинный духовный стих о Китеже. И в конце, уже шёпотом, добавила: «Артёмушка... не спеши. Дай срок. Скоро и тебе можно будет войти. Когда придёт время».
У меня волосы встали дыбом. Это был не монтаж. Это был её голос, с её лёгкой хрипотцой, с её манерой растягивать слова.
Вадим, увидев полотенце, перекрестился.
— Он вошёл. На порог ступил. Это плата. Вышивка сильнее иконки. Она связывает. Теперь он часть ихнего... ожидания.
— Чего они ждут? — выдохнул я.
— Чтобы мир поверил. Окончательно и бесповоротно. Чтобы сказка стала былью. Озеро — это не вода. Это... пелена. Завеса между «есть» и «верят, что есть». Чем больше верят, тем она тоньше. Ваш друг её истончил своим взглядом, своим прибором. Он почти прорвал.
В ту же ночь я остался один у озера. Я хотел всё обдумать. И тогда я услышал. Сначала один колокол. Потом другой. Начался перезвон. Тихий, будто доносящийся из-под толщи земли или из глубины собственного черепа. Я видел, как по глади озера, в лунной дорожке, заходились круги — будто кто-то дышит снизу. А потом я увидел свет. Не отражение луны. Золотистый, тёплый свет, пробивающийся из глубин, очерчивающий под водой контуры... крыш, главок. Целого города. Он был там. Он всегда был там. Он не ушёл под воду. Он ушёл в веру. И теперь, когда вера слабеет и её пытаются заменить научными экспедициями, ему нужны новые якоря в реальности. Новые свидетели. Вроде Саши. И, возможно, меня.
Я бежал оттуда. Но убежать не получается. Теперь я вижу отблески куполов в лужах после дождя. Слышу знакомый перезвон в гудках машин, складывающихся в странную мелодию. А вчера, разбирая архив бабушки, я нашёл её фотографию. На ней она молода, стоит у какого-то озера, и на заднем плане, в воде, чётко видно отражение не леса, а белокаменной стены с аркой.
Они не под водой. Они по ту сторону веры. И дверь туда теперь приоткрыта. Благодаря нам. И они терпеливо ждут, когда мы, или такие как мы, откроем её окончательно. Не понимая, что вернуться из истинной веры в обычный мир — уже невозможно.
Озеро Свято — не могила города. Это его инкубатор. А мы, с нашим любопытством, — лишь свежий питательный раствор для древней, спящей в легендах, реальности.
И я чувствую, как эта реальность потихоньку прорастает сквозь меня. Скоро и я, как Саша, буду шептать о сухих улицах под толщей воды. Только вот воды-то там, оказывается, и нет.
---
(Конец истории)