Ночные смены в музее — это не только тишина и пыль. Это ожившие тени персонажей, которые до сих пор спорят о дьяволе и человеке. И они считают нового смотрителя либо зрителем, либо новым героем своей никогда не заканчивающейся пьесы.
В Москве есть места, где прошлое не просто витает в воздухе — оно сидит в углу, попивает чай и смотрит на тебя оценивающе. «Нехорошая квартира» № 50 в доме 302-бис по Большой Садовой — из таких. Я, студент-филолог Кирилл, устроился сюда ночным смотрителем от безысходности. Денег не хватало, а работа казалась райской: сиди, читай книжки в атмосферном месте, получай зарплату. Я был идиотом.
Директор музея, сухая женщина с глазами, видевшими слишком много (как я понял позже), при приеме на работу протянула мне дополнительное приложение к договору. «Внутренние правила технической безопасности», — сказала она.
Правила были... специфические.
1. С 23:00 до 06:00 не подходить к окну, выходящему во двор. Особенно если кажется, что там кто-то машет.
2. Если в зале «Великий бал у сатаны» сами по себе заиграет патефон — не выключать. Дождаться окончания мелодии.
3. Не поправлять внезапно переставшиеся стрелки на булгаковских часах. Они показывают не московское время.
4. И главное, жирно подчеркнутое: НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ВСТУПАТЬ В ДИАЛОГ С ЧЕРНЫМ КОТОМ. Игнорировать его присутствие, даже если он загородит проход. Если очень мешает — вежливо попросить удалиться, обращаясь в пустоту. Никогда — к нему.
Я фыркнул. Милый розыгрыш для новичков. Колорит. «Для атмосферы», — сказал я. Директор посмотрела на меня так, будто я уже был покойником. «Для выживания», — поправила она.
Первые недели были спокойны. Ночь, тишина, скрип паркета. Я читал «Мастера и Маргариту» в стенах, где он, по легенде, начинался. Иногда казалось, что слышу за спиной сдержанный спор двух голосов — пламенного и ироничного. Списывал на воображение.
Потом я увидел его. Кота. Бегемота.
Он был не гротескно огромным, а просто большим пушистым черным котом с умными, почти человеческими желтыми глазами. Он сидел на трюмо в гостиной, вылизывая лапу, и смотрел прямо на меня. Я, помня правило, сделал вид, что не замечаю. Прошел мимо. На спине у меня похолодело.
Следующей ночью он лежал на столе Мастера, положив голову на разворот старой книги. На третью — он шел за мной по пятам, его мягкие лапы не издавали ни звука, но я чувствовал его взгляд между лопаток.
А потом начались изменения. Предметы исчезали и появлялись в других местах. Ручка, которую я клал на стол, через минута оказывалась в пепельнице. В зале с иллюстрациями к роману портрет Воланда... моргнул мне. Я уверен, что это была не галлюцинация. Он медленно закрыл один глаз, словно подмигивая сообщнику.
Однажды ночью патефон в бальном зале действительно заиграл. Сам. Без моей помощи. Заиграл вальс. Я, вспомнив правило, застыл в дверях. В центре пустого зала, в пятне лунного света, медленно кружилась пара теней. Бестелесные, размытые, но я различал: высокий мужчина в военном и женщина в бальном платье. От них веяло таким леденящим отчаянием и тоской, что я едва не закричал. Мелодия смолкла — тени растаяли.
Я стал сходить с ума. Но работа платила слишком хорошо, чтобы уйти. И любопытство пересиливало страх.
Роковая ночь наступила после того, как я прочел в архиве музея странную, неопубликованную запись из дневника одного из прошлых жильцов (не Булгакова): «Они не выдуманы. Они арендовали эту квартиру у самой Реальности, чтобы репетировать свою вечную историю. Им нужны свидетели из плоти и крови, чтобы история не забылась. Смотритель — идеальный кандидат».
В ту ночь кот, Бегемот, заблокировал мне выход из кабинета. Он сидел в дверном проеме, обвив хвостом лапы, и смотрел на меня неподвижным желтым взглядом. Я попытался его обойти. Он шикнул, и его пасть на миг показалась неестественно огромной, полной острых зубов.
— Ну хорошо, — сказал я, нарушая главное правило, голос мой дрожал. — Что тебе нужно? Уйди.
Кот не замяукал. Мысль ударила мне в голову, ясная, чужая, обволакивающая, как темный мед:
«Слишком прямолинейно. Недостаточно вежливо для начала диалога. Но ладно. Ты уже в игре, Кирилл. Ты все ночи читал книгу. Ты почти поверил. Этого достаточно».
Я отшатнулся, прислонившись к стене. Телепатия. Галлюцинация. Помешательство.
— Чего ты хочешь? — прошептал я.
«Просто передать приглашение. От лица заинтересованной стороны. Берлиозу надоело лежать в гробу. Он считает, что его концовка несправедлива. Он хочет... реванша. Переписать свой финал. А для этого ему нужен новый, свежий ум. Чтобы вписать его в narrative. Мастер, впрочем, против. Они спорят. Воланд наблюдает. Им нужен... рефери. Тот, кто скажет: да, Михаил Александрович, вы правы, так и было. Или — нет, вы ошиблись».
— Я не буду ничего говорить! Я отсюда уйду!
«Уже поздно. Ты вошел в текст. Из текста живым не уходят. Разве что... в виде нового персонажа. Скажем, «Критик», который необдуманно вмешался в спор творца и прототипа».
Вдруг, из гостиной донесся звук — падающей шахматной фигуры. И голос. Настоящий, грудной, раздраженный:
— Я же говорил, консультант, что идея с трамваем — аллегория грубая! Это должна была быть идеологическая диверсия, а не бытовая неосторожность!
Другой голос, усталый и надтреснутый, парировал:
— Вы как литератор должны понимать — символ должен быть узнаваем. Трамвай — это сила рока, слепого и бездушного. Ваша идея с падением бюста вождя — это уже фарс...
Я понял, что это за голоса. Спор, который я слышал краем слуха. Это был спор Берлиоза и Мастера. Не автора с персонажем. А двух идей, двух версий правды, застрявших в этом месте.
Кот усмехнулся (я почувствовал эту усмешку как сквозняк в мозгу) и лениво поднялся:
«Они ждут. И не только они. Маргарита на кухне жарит сковороду, но не находит Азазелло. Азазелло, дурак, прячется в ванной, потому что разбил новое зеркало. Обычный репетиционный день. Решайся, смотритель. Принять приглашение на вечный спор — или стать его новым предметом?»
Он повернулся и пошел в сторону гостиной, обернувшись на полпути, словно приглашая следовать. В ту же секунду все лампы в квартире погасли, зажглись свечи в канделябрах, которых минуту назад не было. Из приоткрытой двери бального зала полился тот самый вальс.
Я понял выбор. Это не было предложение. Это был ультиматум. Игнорировать их теперь — значит стать следующей жертвой «несчастного случая» в музее, странной историей для будущих смотрителей. Войти в их игру — значит потерять связь с реальным миром, но, возможно, сохранить рассудок (или его подобие) и жизнь.
Я сделал шаг вперед, навстречу кото-проводнику, в свет свечей. Стены квартиры поплыли, превращаясь в декорации то ли к роману, то ли к моей собственной судьбе. На пороге гостиной ко мне обернулся высокий мужчина в пенсне, с раздражением снимающий берет.
— А, новый! — сказал он (Берлиоз). — Как раз кстати. Скажите этому графоману, что смерть от трамвая — это мелодрама!
Из глубины комнаты, из кресла у печки, донёсся тихий, но твердый голос Мастера:
— Не слушайте его. Он просто боится, что его история слишком незначительна для вечности. А вы... кто вы будете в нашей истории, молодой человек? Свидетель? Судья? Или новая жертва?
Я открыл рот, чтобы ответить. И понял, что это будет мой первый реплика в пьесе, из которой нет выхода.
А за спиной у меня, в зеркале трюмо, отражалась не моя фигура, а силуэт в плаще и с тростью, молча наблюдавший из угла. Он улыбался.
---
(Конец истории)