24 января исполняется 250 лет со дня рождения Эрнста Теодора Амадея Гофмана — немецкого писателя, чья сказка о неказистой кукле превратилась в мировой символ Рождества. Как мрачная история немецкого романтика стала легким балетом-феерией, почему её премьеру раскритиковали, а публика всё равно ломилась в театр, рассказывает эксперт ЮФУ.
В канун Рождества 1890 года директор императорских театров Иван Всеволожский был в прекрасном настроении. Летом ему пришла в голову идея настоящего праздничного балета, и сюжет нашелся идеальный — сказка Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король». Действие происходило вокруг ёлки и подарков. Уговаривая на постановку уже знаменитого, но уставшего от критики Петра Чайковского, Всеволожский не скупился на аргументы: дружба, личная просьба императорской семьи и три тысячи рублей в год — в два с лишним раза больше, чем зарабатывал средней руки чиновник. Казалось бы, всё складывалось идеально: признанный композитор, блестящий балетмейстер Мариус Петипа, сказочный сюжет.
Однако, как рассказала старший преподаватель кафедры теории культуры, этики и эстетики ИФиСПН ЮФУ Ирина Забубенина, рождение этого балета было похоже на преодоление волшебных испытаний из сказки самого Гофмана. Каждый, кто к нему прикасался, сталкивался с личными драмами и творческими муками.
Сказка, рожденная в таверне
Свою знаменитую сказку Гофман, юрист и музыкант, сочинил в 1816 году для детей своего друга. Он не относился к литературе серьёзно — его страстью была музыка. Сюжеты он «обкатывал» устно в берлинских кабаках, рассказывая их подвыпившим посетителям, а наутро, мучаясь похмельем, записывал придуманное.
«Щелкунчик» Гофмана — это не просто рождественская история. Это мрачная, многослойная сказка, где переплетаются реальность и фантасмагория, а армия мышей, по мнению некоторых биографов, — аллегория на французские войска, захватившие Пруссию. Игрушка-щелкунчик, подарок крестного Дроссельмейера, оказывается заколдованным принцем, и девочке Мари предстоит сразиться с семиглавым Мышиным королём, чтобы спасти его.
«Безусловно, мировоззрение художника – это важный аспект, который зачастую ярко отражается на произведении автора. Но важно учитывать, что Эрнст Теодор Амадей Гофман - представитель романтизма, которому свойственны мистицизм и сложный аллегоризм, и эти черты, безусловно, можно обнаружить в сказке Гофмана. На мой взгляд, впечатление от сказки не меняется, когда узнаешь, как и где создавал писатель свое произведение. Возможно, именно эта атмосфера помогла создать Гофману двоемирие, которое связано с идеями романтизма», — рассказала Ирина Забубенина.
Интересно, что сам Гофман не был первооткрывателем моды на таких кукол. В начале XIX века в горнодобывающих районах Пруссии, где шахтёры мастерски вырезали из дерева, фигурки-щёлкунчики в виде солдат, лесничих и полицейских уже были популярным рождественским товаром. Писатель, что называется, оседлал тренд.
Балет, который не хотели ставить
Когда за либретто взялся француз Мариус Петипа, от мрачного гофмановского сюжета мало что осталось. За основу он взял светлый пересказ Александра Дюма-отца.
Петипа без церемоний выкинул всю предысторию с орехом Кракатук и колдовством, переименовал главную героиню в Клару, а во втором акте и вовсе забыл о главных героях, устроив парад сладостей: Феи Драже, принца Коклюша, Шоколада, Кофе и Чая. Это был чистый дивертисмент — калейдоскоп танцев без сквозной драматургии.
Чайковский, получив этот «кондитерский сценарий», пришёл в ужас. «У меня нет никакого желания иллюстрировать музыкой пряники и плюшки», — жаловался он в письмах. Он пытался отказаться, но давление Всеволожского и контрактные обязательства сделали своё дело.
«Важно учитывать, что вдохновение – очень сложный феномен. Сложно разгадать тайну вдохновения. Возможно, сюжет балета «Щелкунчик» не сразу вдохновил Чайковского, потому что в балетной интерпретации сюжет неизбежно упрощался. Чайковский был хорошо знаком со сказкой Гофмана. Известно, что работа композитора вынужденно прервалась весной 1891 года, когда Чайковский отправился в США на торжественное открытие Карнеги-холла. Даже на пароходе он сочинял. Этот фактор тоже мог повлиять на вдохновение композитора», — поделилась Ирина Забубенина.
«Нет в музыке «Щелкунчика» ни одного ритма, ни одного такта, который не перелился бы в танец», — отмечал критик Аким Волынский. Именно в музыке балетмейстер «Щелкунчика» Лев Иванов находил источник хореографических решений.
И с этим нельзя поспорить: действительно, каждый такт обыгран с помощью хореографии, это особенно отчетливо проявляется в танце феи Драже и Адажио. Возможно, поэтому музыка стала сердцем балета.
Сценография, опередившая время
Работа давалась композитору мучительно. Ситуацию усугубила личная трагедия — смерть любимой сестры, о которой он узнал из газетного некролога во время зарубежных гастролей. Но именно в этой поездке случилось ключевое для балета открытие.
В Париже Чайковский услышал челесту — новый инструмент, похожий на маленькое пианино, со звонким, «божественно-чудным» звуком. Он тут же заказал его для балета, наказав доставить тайно, чтобы опередить конкурентов — Римского-Корсакова или Глазунова. Этот инструмент стал голосом Феи Драже, и его хрустальный перезвон теперь неотделим от новогодней магии.
«Пожалуй, мой любимый персонаж из балета – фея Драже, которая является воплощением волшебства, нежности, легкости. Для меня фея Драже – это символ чуда. Музыка танца феи Драже П. И. Чайковского является одной из самых узнаваемых композиций. Эта мелодия получила широкое распространение в массовой и цифровой культуре, особенно в рождественский период. Данная композиция уникальна тем, что в ней используется челеста – музыкальный инструмент, который создает знаменитый волшебный «хрустальный» звук. Новый музыкальный инструмент Чайковский привез из Парижа», — объяснила Ирина Забубенина.
Чтобы «решить кондитерский вопрос» второго акта, Чайковский гениально просто поручил сладостям народные танцы. Так родились испанский танец Шоколада, арабский танец Кофе, китайский танец Чая и лихой русский трепак для пряничных пастушков. А венцом его работы стал грандиозный «Вальс цветов». Каждый образ по-своему уникален, многогранен и гениален. Каждый персонаж восхищает, все они незабываемы.
«Если говорить о том, какие персонажи со сцены перешли в нашу повседневную и праздничную культуру, то стоит упомянуть, конечно же, главных героев – Щелкунчика, Мари, Мышиного короля. Их образы часто используют в рекламе, при создании елочных игрушек. Так, например, Дмитрий Нагиев сыграл Щелкунчика и Мышиного короля в рекламе МТС. В Ростове даже есть аниматоры – Щелкунчик, мыши, Мари. Загородный комплекс Old House Resort & Spa в январе 2026 организовал уникальный проект – новогоднюю интерактивную сказку «Щелкунчик». Часть средств от продажи билетов будет направлена в благотворительный фонд, оказывающий помощь детям», — рассказала Ирина Забубенина.
Премьера сквозь хруст критики
Премьера 18 декабря 1892 года в Мариинском театре прошла с аншлагом, но критики были безжалостны. Балет называли «скучнейшим и нелепым представлением», «убогим произведением», годным разве что для балагана. Писали, что под эту музыку нельзя танцевать.
Однако зрители валили в театр толпами. Чайковский относился к критике философски. Он писал: «Я к этому вполне равнодушен… и я знаю, что в конце концов возьму свое». И был абсолютно прав. Публика, в отличие от рецензентов, сразу полюбила эту феерию.
«Специфика художественного восприятия и объективность оценки произведения искусства - важная проблема в искусствоведении и философии искусства. Оценка произведений искусства обусловлена особенностями психической организации, интеллектуальной глубиной, масштабом личности и совершенством вкуса. Восприятие зависит от эпохи, времени года, погоды, от настроения и других факторов. Художественная критика неизбежно пронизана субъективностью. Зачастую негативные рецензии и отзывы становились почвой для ошеломляющего успеха. Таких примеров в истории искусства немало. Так, например, известно, что картина Клода Моне «Впечатление. Восходящее солнце», с которой началось развитие импрессионизма, тоже была жестко раскритикована», — поделилась Ирина Забубенина.
Спектакль, в котором электрические огоньки на жезлах танцовщиц создавали настоящую метель, а роль Щелкунчика исполнял 17-летний Сергей Легат, стал ежегодной рождественской традицией на 27 лет вперед.
И ведь примечательно, что в марте 1892 года на одном из симфонических концертов Русского музыкального общества была исполнена сюита из музыки к балету под управлением самого Чайковского и весьма успешно: пять из шести номеров по требованию публики были повторены.
Современные исследователи Олег Глебов и Павел Деменчук выдвинули весьма оригинальную, на мой взгляд, гипотезу: «творчество Чайковского, в частности его балет «Щелкунчик», содержит в себе мировоззренческий элемент безумия, свойственный русской культуре».
По мнению ученых из Высшей школы экономики, «несоответствие мелодии правилам и ожиданиям музыкального академического дискурса, а также несоответствие духу оригинала произведения — не позволяли оценить их должным образом».
Американская мечта деревянного солдата
Своё второе, уже всемирное рождение «Щелкунчик» пережил благодаря хореографу Джорджу Баланчину (урожденному Георгию Баланчивадзе). Участвовавший в детстве в постановках Петипа, он, эмигрировав в США, создал в 1954 году свою версию, ставшую в Америке эталонной.
«Думаю, «Щелкунчик» является удивительным феноменом, ярким примером диалога культур и диалога традиций и новаций, в котором прослеживаются отголоски позднего романтизма и гофмановское двоемирие, личные переживания Чайковского, наделившие Щелкунчика некоторой философичностью – некоторые историки и исследователи полагают, что на «Адажио» в Щелкунчике повлияла драма композитора – смерть сестры Александры, самого близкого и дорогого человека, новаторский подход – появление челесты, которое Чайковский держал в секрете, и другие аспекты. Произведение, в котором можно обнаружить темы торжества добра, взросления, двоемирия – реального и волшебного мира – это темы актуальные во все времена, поэтому «Щелкунчик» — это произведение вечное, оно навсегда сохранит отпечаток автора. Наши гении увековечили Сказку Эрнста Теодора Амадея Гофмана», — добавила Ирина Забубенина.
В 1957 году телетрансляция балета на CBS произвела эффект разорвавшейся бомбы. Миллионы семей, живущие в напряжении Холодной войны, увидели на экранах историю о подарках, чуде и мышиных войнах. В 1961 году первая леди Жаклин Кеннеди сделала «Щелкунчика» рождественской темой Белого дома. Журнал Newsweek даже назвал путь деревянного солдатика в США «воплощением американской мечты» — истории беженца, добившегося невероятного успеха.
Наследие, которое звучит каждый декабрь
Сегодня «Щелкунчник» — это больше, чем балет. Это культурный код, общий для России, Европы и Америки. От сурового оригинала Гофмана через изящный пересказ Дюма и конфетную феерию Петипа он прошёл путь к философским интерпретациям Юрия Григоровича и бесчисленным детским постановкам по всему миру.
«Думаю, именно волшебная атмосфера, которая появляется в результате синтеза чудесной сказочной истории, гениальной музыки, удивительной хореографии, мастерства талантливых исполнителей позволяет балету «Щелкунчик» сохранять статус главного зимнего произведения и национального достояния нашей страны. И сказка, и балет наполнены множеством смыслов, глубоко символичны. Они вдохновляют зрителей, дарят ощущение чуда, что особенно актуально в преддверии Нового года и Рождества», — подытожила Ирина Забубенина.
Эта история объединила, казалось бы, несовместимое: немецкий романтизм, французское изящество, русскую музыкальную гениальность и американскую мечтательность. Каждый декабрь, когда звучит танец Феи Драже, мы слышим не просто музыку. Мы слышим эхо той самой парижской челесты, стук сапог прусского резчика по дереву, шёпот Гофмана в таверне и тихое упрямство Чайковского, который вопреки всему «взял своё». И в этом — главное новогоднее чудо.