Татьяна Егорова, актриса, подробно рассказала о своём 21-летнем романе с Андреем Мироновым и вызвала настоящий скандал, бурю историй, о которых многие предпочли бы никогда не слышать. Она не боялась говорить правду, даже если она была горькой, неудобной и скандальной.
После выхода книги Егорова сразу обозначила свою позицию без полутонов: она считала себя не любовницей, а настоящей женщиной Андрея Миронова. Их роман, по её словам, длился 21 год — с перерывами, с попытками разорвать связь, с возвращениями и тайными встречами.
Официальные браки Миронова она называла «витринными»: красивыми, удобными для публики, но пустыми внутри.
Её версия выглядела как вызов сразу всем — семье артиста, коллегам, зрителям и самой легенде о безупречном Андрее Миронове. Она писала, что знала обо всех его женитьбах и разводах, что они могли спокойно обсуждать его отношения с другими женщинами и его дочерей. Но при этом именно к ней он приезжал, когда было плохо, когда болел, когда не выдерживал давления сцены и образа «вечно весёлого».
Она утверждала, что несколько раз была от него беременна. Эти признания звучали особенно взрывоопасно — потому что рушили образ идеальной советской семьи и превращали любимца страны в человека с тайной жизнью.
«Он играл для всех — даже для бездомных»
Егорову особенно злило, что её книгу называли «литературой для обывателей». Она воспринимала это как оскорбление не себя, а Миронова.
В своих воспоминаниях она писала:
Андрей никогда не делил зрителей на «умных» и «тупых», «элиту» и «массу». Он играл для всех — для кривых, косых, больных, бездомных, случайно зашедших в зал.
Она приводила сцену, похожую на анекдот, но страшную по смыслу.
Во время одного концерта мужчина вышел прямо на сцену и протянул Миронову апельсин со словами:
— Андрюша, вы плохо выглядите, возьмите.
Простой зритель заметил, что артисту плохо. А антрепренёр, по её словам, не отменил ни одного выступления, даже когда Миронов выходил на сцену больным.
«Самые верные мои друзья — это моя публика», — говорил он ей.
И, как подчеркивала Егорова, на его могилу приходят не бывшие коллеги и не высокие начальники, а обычные зрители.
Харассмент до того, как это стало словом
Самые опасные страницы книги были посвящены театру.
Егорова утверждала, что первой в советской актёрской среде описала то, что сегодня назвали бы харассментом.
По её воспоминаниям, Валентин Плучек решал судьбы актрис фразой:
«Зайди ко мне».
Дальше, по её словам, всё зависело от того, насколько женщина готова была быть удобной.
Она писала о системе фавориток, о неформальных договорённостях, о том, что роли часто доставались не самым талантливым, а самым покладистым.
Она не скрывала имён.
Утверждала, что Татьяна Васильева была среди тех, кто оказался внутри этой системы, а потом, влюбившись в Жоржа Мартиросяна, потеряла покровительство и стала жертвой травли.
Про Ширвиндта написала строки о том, как он «сдергивал трусы с жены худрука», он характеризовал её хоть и талантливой, но «больной». Ольга Аросева считала, что Татьяна не имела права обнажать чужие тайны. А многие герои книги до сих пор шокированы тем, что всплыло наружу.
Про Миронова она писала отдельно: его, по её словам, Плучек изводил особенно жестоко — из зависти и страха перед его народной любовью.
После этих глав её фактически перестали признавать своей в театре.
«Сумасшедшая» как приговор
После публикации книги началась коллективная расправа.
Газеты охотно подхватили версию, что Егорова — психически нестабильная женщина, мстительная любовница, решившая нажиться на чужом имени.
Александр Ширвиндт, по её словам, стал одним из главных противников книги.
Она утверждала, зависть Ширвиндта к Миронову была легендарной. «Андрей моложе, удачливее, талантливее, искреннее, публика его обожала», — подчеркивала Егорова. После смерти Андрея Шура заявил, что был его «учителем». «Смешно, чему он мог его научить? Плетению закулисных интриг, охоте за глупыми женщинами и использованию своего лица для гнусных целей», — не стеснялась
«Шура всегда хотел быть первым, — вспоминала Егорова, — но первым был Андрей».
По её словам, Ширвиндт раздражался не только из-за популярности Миронова, но и из-за его характера: тот не умел плести интриги, не умел быть удобным начальству и не стремился к кабинетной власти. Миронов хотел играть, ставить спектакли, выходить на сцену — и это только усиливало контраст.
Егорова считала, что именно поэтому при жизни Андрея театр «не подчинялся» Ширвиндту. Миронов был слишком влиятельной фигурой, слишком любимым, слишком самостоятельным. Его предлагали назначать художественным руководителем в Ленинграде, а позже — в Москве. И если бы он не умер, уверяла она, именно он стал бы во главе театра, а не Ширвиндт.
Но история сложилась иначе. Смерть Миронова, по версии Егоровой, стала моментом, когда зависть наконец превратилась во власть.
Она называла это «зелёной дорожкой», которая внезапно открылась перед Ширвиндтом. И именно тогда Ширвиндт, по её словам, начал стремительно усиливаться в театре, занимая ключевые позиции и выстраивая собственную систему влияния.
Человек в маске
Особенно жёстко Егорова отзывалась о двойственности его поведения. Она говорила, что внешне Ширвиндт был обаятельным: улыбался, шутил, обнимал, говорил комплименты, мог выпить вместе и посидеть за столом.
Но за этим, по её версии, скрывался совсем другой человек. Она цитировала Марию Владимировну Миронову — мать Андрея, которая якобы называла Ширвиндта «железной маской»: красивая оболочка, за которой прячется расчёт, ложь и холодная выгода.
Егорова утверждала, что он умел использовать людей:
актрис — как украшение,
друзей — как ресурс,
начальство — как трамплин.
И при этом всегда оставался «своим», «душкой», «интеллигентом», человеком, к которому сложно придраться напрямую.
Война после книги
Когда вышли мемуары «Андрей Миронов и я», Ширвиндт, по словам Егоровой, показал своё настоящее лицо. Она была уверена, что именно он стал главным организатором кампании против неё.
В Театре Сатиры встречали Татьяну холодно: многие коллеги отвернулись, не желая смотреть правде в глаза, перестали произносить ее имя вслух, оно стало почти запретным. Но самым болезненным для неё стала история с гастролями в США.
По её версии, ещё весной в американское посольство стали приходить анонимные письма: в них утверждалось, что Егорова якобы собирается уехать из России навсегда и просит политического убежища. В результате визу ей долго не давали, вызывали на дополнительные беседы, проверяли документы.
Когда тур всё же начался, странности продолжились. В Бруклине кто-то срывал афиши её выступлений, убеждая людей, что концерта не будет.
В Нью-Йорке перед важной пресс-конференцией за ней должна была приехать машина — но она так и не доехала.
Егорова тогда впервые ясно почувствовала: кто-то очень не хочет, чтобы она говорила о книге и о Миронове за границей.
Телефонный след
Окончательно её подозрения укрепились в конце гастролей. Ей сообщили знакомые, что Ширвиндт звонил своему американскому импресарио и возмущался, что тур вообще состоялся.
Фраза, которую ей передали, звучала почти как приговор:
«Эти гастроли не должны были состояться».
После возвращения в Москву всё повторилось по кругу: публикации, в которых её называли неадекватной, шутки про «любовницу, которая сошла с ума», намёки на «психические проблемы».
Егорова была уверена: это не просто личная обида, это борьба за контроль над образом Миронова и за власть в театре. Она считала, что Ширвиндт не мог простить ей двух вещей:
— что она была рядом с Андреем
— и что она рассказала об этом публично.
Война с семьёй Миронова
Отдельная линия — конфликт с дочерью Миронова, Марией.
Егорова писала, что дала Маше книгу и попросила:
— Почитай и позвони мне.
Звонка не было. Позже Мария Миронова сказала в интервью:
«Если каждая любовница Андрея Миронова будет писать книги, я не представляю, что станет с нашими книжными».
Ответ Егоровой был жёстким: Мария была слишком молода, чтобы знать, каким был её отец на самом деле, а слова — «мамины, а не её».
Голубкина поддержала эту линию: «У Андрея было столько женщин, что одной их истории хватило бы на целую книгу!»
Но по версии Татьяны Николаевны их отношения с Андреем не были банальным союзом любовников, а были отношениями близких людей — друга, брата, любимого.
Она обвиняла семью в борьбе за фамилию и наследие: каждый хотел отрезать свой кусок от легенды Миронова — и не допустить, чтобы он достался ей.
Особенно резко она высказывалась о Ларисе Голубкиной, обвиняя её в нестыковках в рассказах о последних днях Андрея.
Так, на одном из выступлений перед зрителями, Лариса Ивановна делилась воспоминаниями «Все знают, как он ко мне хорошо относился. 12-го числа в Риге я ему массаж делала, а 14-го он умер».
Только вот Андрея не стало 16 августа — день смерти мужа забывать? Это уже не просто ошибка, а откровенное равнодушие.
Особенно остро Егорова прошлась по тому, как Голубкина разыгрывала образ «идеальной жены», который был далёк от реальности.
Именно противоречие между публичным образом Голубкиной и «закулисной правдой» стало для Егоровой личным конфликтом.
— Она не могла спокойно жить с тем, что я показывала читателям настоящую жизнь Андрея. Её раздражало, что я, маленькая актриса, смела говорить о том, о чём сама Голубкина молчала или делала вид, что молчит.
Егорова также подчеркивала: во время работы в Театре сатиры Голубкина и некоторые другие коллеги по факту играли роли «пристойных супруг», но за кулисами продолжались страсти, ревность и интриги. И пока общественность видела «брак», театр знали совсем другой:
— Андрей приходил ко мне, когда ему было плохо, когда ему не хватало тепла и понимания. А Голубкина? Ей было важно, чтобы всё выглядело красиво и чтобы она была на виду, а не рядом, где настоящее сердце и настоящая жизнь.
Те, кто остался
На фоне травли особенно выделялись те, кто её поддержал.
Людмила Максакова, Наталья Селезнёва, Наталья Фатеева — по словам Егоровой, именно они сказали ей:
— мы знаем, что ты не врёшь.
Один из самых странных эпизодов — рассказ о разговоре Натальи Селезнёвой с Аркадием Вольским, который якобы признался, что всё хорошее о ней узнал именно из книги Егоровой.
Одиночество после скандала
В 56 лет она впервые вышла замуж — за бизнесмена Сергея Шелехова.
Этот брак длился 14 лет и закончился его смертью.
Она признавалась, что часто ходит на кладбище — и к мужу, и к Миронову.
И что чувствует себя последней, кто помнит его не как памятник, а как живого человека.
Последние годы Егорова жила почти затворницей. На сцену не выходила, в кино не снималась, на светских мероприятиях не появлялась.
Татьяна Егорова умерла, но её текст остался. И вместе с ним остался вопрос, на который до сих пор нет ответа:
Она была
— сумасшедшей?
— мстительной любовницей?
— или единственным человеком, который рискнул рассказать, как всё было на самом деле?
Одни считают её разрушительницей легенды.
Другие — женщиной, которую просто не захотели услышать.
И, возможно, самый страшный итог в том, что спустя годы в около театральных кругах спорят не о Миронове, не о театре и не о системе, а о ней самой — о женщине, которая написала книгу и за это заплатила репутацией, одиночеством и клеймом «больной».