Царица Анна, жена князя Владимира
Византийскую принцессу Анну, жену киевского князя Владимира Святославича, Крестителя Руси, в русских летописях называли исключительно «царицей», а не «царевной» (что было бы правильнее). Очевидно, это должно было свидетельствовать о претензиях на «царское», то есть императорское, достоинство самого Владимира. И хотя претензии эти вряд ли выходили за пределы Руси, всё же сам факт женитьбы на византийской принцессе неизмеримо возвышал вчерашнего язычника в кругу прочих монархов Европы. Ибо во времена, о которых идёт речь, византийский император бесспорно занимал первое место среди правителей Запада и Востока как прямой наследник римских императоров (или, лучше сказать, как собственно римский император), и родство с ним было недостижимой мечтой для каждого. И для того, чтобы добиться руки царственной девы, князю Владимиру пришлось приложить немало усилий и пролить немало крови.
Анна родилась 13 марта 963 года, за два дня до смерти своего отца, императора Романа II. Следовательно, она была не просто дочерью и сестрой византийских императоров, но порфиророгенитой, то есть «рождённой в Порфире». Так называлось особое помещение Константинопольского дворца, где могли появляться на свет лишь дети правящих императоров. А порфирородные представители династии всегда были окружены особым, священным ореолом, и их судьбы в глазах подданных напрямую связывались с судьбами Империи.
Однако судьба самой Анны оказалась необычной. Ибо ей — в нарушение всех правил и обычаев Византийской империи — предстояло стать женой «варвара» — русского князя.
Сведения об этом браке сохранились во многих исторических источниках – как русских (летописях, различных редакциях Жития князя Владимира), так и иностранных — прежде всего, восточных, но также и западных. А вот из византийских авторов о браке порфирогениты и русского князя обмолвился — да и то вскользь — лишь один историк XI века, магистр Иоанн Скилица. Остальные не упомянули о нём ни слова. Наверное, это объясняется тем, что в глазах греков брак Анны казался не просто скандальным, но недопустимым, нарушающим самые устои Ромейской (Византийской) державы.
Обстоятельства сватовства русского князя к порфирородной принцессе известны. Всё началось, по всей вероятности, около 987 года.
Брат Анны, правящий византийский император Василий II, прозванный впоследствии Булгароктоном, то есть Болгаробойцей (958—1025; формально царствовал с 963 года, реально же, вместе со своим младшим братом Константином VIII, — с 976-го), в первые десятилетия своего царствования оказался в крайне затруднительном положении.
В августе 986 года, когда византийское войско во главе с самим императором (а Василий правил фактически единолично) возвращалось домой после неудачной осады болгарского города Средца (нынешней Софии), случилась катастрофа: при прохождении войска через одно из труднодоступных лесистых ущелий, болгары напали на него и перебили бóльшую часть воинов. Были захвачены шатёр императора, казна и весь обоз. Сам Василий чудом избежал плена; остатки его войска бежали, преследуемые болгарами.
За этой катастрофой последовали другие.
В феврале 987 года мятеж против законных императоров поднял престарелый полководец Варда Склир. Для подавления мятежа император Василий направил войска во главе с другим, не менее прославленным полководцем, Вардой Фокой. Тот, однако, немедленно изменил царям и открыто провозгласил уже себя императором ромеев, переобувшись в красные башмаки — символ императорской власти. Его признали войско (в том числе и то, что было собрано под знамёнами Склира) и флот.
Казалось, что императоры обречены. Восток был потерян — занят мятежниками. На севере и западе хозяйничали болгары. Варда Фока пользовался поддержкой и большей части греков: в нём видели правителя, способного восстановить пошатнувшийся престиж Империи.
И всё же император Василий сумел найти выход из казавшегося безвыходным положения. Он действовал решительно, смело и, главное, неординарно, не останавливаясь перед явным нарушением традиций византийской имперской политики.
Более всего в эти тревожные месяцы императора должно было беспокоить отсутствие у него сильного, боеспособного войска, которое могло бы противостоять натиску Варды Фоки. В поисках такого войска Василий обратил свои взоры на север, в сторону Руси, которая, по заключённому ещё в 971 году договору, считалась союзницей Империи и должна была оказывать ей помощь в случае нападения извне. В Киев на Днепре было направлено представительное посольство.
Киевский князь Владимир согласился помочь. (Забегая вперёд, скажем, что появление многотысячного русского корпуса, действительно, спасло императоров Василия и Константина и положило конец мятежам.) Но вопрос стал за ценой.
За свои услуги русский князь потребовал от императоров ни много ни мало, как руки их сестры, порфирородной принцессы Анны. Ну а для того, чтобы подкрепить свою просьбу и продемонстрировать серьёзность намерений, Владимир осадил и после долгой осады завоевал город Херсонес (Херсон, или Корсунь, как называли его на Руси; на территории нынешнего Севастополя), столицу византийского Крыма.
Женитьба на византийской принцессе-христианке князя-язычника в любых обстоятельствах была бы невозможной. Поэтому в ходе переговоров встал вопрос о крещении князя. И Владимир дал понять о своей готовности в случае благоприятного ответа императоров принять христианскую веру.
Так византийская принцесса стала разменной картой в большой политической игре. Именно ей предстояло спасти своих братьев, законных представителей правящей Македонской династии. Ибо император Василий вынужден был согласиться на требование русского князя.
«...И побудила его нужда послать к царю русов — а они его враги, — чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении… И заключили они (император Василий и князь Владимир. — А. К.) между собой договор о свойствé и женитьбе царя русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны, а они народ великий… И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардою Фокой…»
Так описывал произошедшее сирийский историк, христианин по вероисповеданию, Яхъя Антиохийский (около 980 — предположительно, 1066), один из наиболее точных и осведомлённых представителей арабоязычной историографии (перевод В. Р. Розена). Ему вторят и другие арабские авторы, внимательно следившие за всем, что происходило в соседней с ними Ромейской державе.
Требование русского князя было и в самом деле беспрецедентным и в глазах греков выглядело как святотатство!
В своё время император Константин VII Багрянородный (Порфирогенит), родной дед императоров Василия и Константина (и, соответственно, Анны), словно предвосхищая историю с Владимиром, разъяснял своему сыну, будущему императору Роману II, а заодно и всем последующим василевсам (императорам), как именно следует отвечать на «неразумные и нелепые домогательства» правителей «варварских» стран (особенно «из этих неверных и нечестивых северных племён»), которые пожелали бы породниться с правящей в Византии династией. Такую просьбу следовало немедленно отвергнуть как кощунственную и недопустимую. При этом Константин предлагал ссылаться на слова, якобы произнесённые императором Константином I Великим (IV век) и начертанные на престоле константинопольского храма Святой Софии:
«Никогда василевс ромеев да не породнится через брак с народом, приверженным к особым и чуждым обычаям, по сравнению с ромейским устроением» (перевод Г. Г. Литаврина).
Если же кто-либо из правителей Ромейской державы дерзнёт совершить нечто подобное, учил Константин Багрянородный, он «должен рассматриваться как нарушитель отеческих заветов и царских повелений, как чуждый сонму христианскому — и предаётся анафеме». Таким был, по словам Константина, незаконный узурпатор престола, его собственный тесть Роман I Лакапин, выдавший в 927 году свою внучку (разумеется, не порфирородную, а дочь своего сына Христофора) за болгарского царя Петра; но ведь Роман и был человек «простой и неграмотный», действовавший самовластно, «не повинуясь при этом запретам церкви, не следуя заповедям и повелениям Великого Константина», — за то он и «ненавидим, порицаем и поносим» всем ромейским народом; его поступок нельзя оправдать никакими соображениями политического характера.
Последующие правители Византии следовали предписаниям Константина Багрянородного. Так, в 967 году император Священной Римской империи Оттон I безуспешно пытался сосватать за своего сына, будущего императора Оттона II, порфирородную дочь византийского василевса (скорее всего, ту же Анну, которой было тогда всего четыре года), но получил отказ императора Никифора Фоки:
«Неслыханное дело, чтобы… багрянородная дочь багрянородного императора соединилась браком с чужеземцем» (слова кремонского епископа Лиутпранда, руководителя франкской делегации; перевод И. В. Дьяконова).
Император же Василий, повторюсь ещё раз, ответил согласием на «неразумное и нелепое», по словам его деда, «домогательство» правителя чуждой ему «варварской» страны.
Как должна была воспринять случившееся сама Анна?
Несомненно, как катастрофу, несчастье, как крушение всей своей жизни и страшный позор.
К началу русско-византийских переговоров ей исполнилось 23 или 24 года. Рождённая в Порфире, Анна ясно осознавала своё высокое предназначение. Судьба вряд ли готовила ей счастливое замужество: выдача её за иностранца (даже облечённого императорским достоинством, подобно Оттону II) была оскорбительной по соображениям престижа; в самой же Византии её возможный супруг становился претендентом на византийский престол и — при живых братьях Василии и Константине — угрозой целостности и спокойствию Империи. Но честь и достоинство для порфирородной принцессы имели куда бóльшую притягательную силу, нежели брачные узы. Любовные же утехи, как показывала практика византийского двора, можно было найти и вне брака. Со временем Анна могла рассчитывать даже на византийский престол: как известно, Македонская династия пресеклась на императорах Василии II и Константине VIII — первый не имел детей, а у второго рождались лишь дочери, двум из которых — Зое и Феодоре — суждено было стать августами (правительницами) ромеев.
Император Василий пытался убедить сестру, представить её спасительницей родной державы. («Обратит Бог тобою Русскую землю в покаяние, а Греческую землю избавишь от лютой рати» — так, согласно летописи, говорил он сестре.) Но ведь Анна, вероятно, тоже читала трактат Константина Багрянородного (или, по крайней мере, слышала о предостережениях своего деда) и знала: ничто не служило оправданием брака порфирородной принцессы. Север, куда ей предстояло отправиться по воле брата, не просто страшил её, но приводил в ужас. Нам трудно понять это, но ведь даже Крым представлялся грекам «гипербореей», крайним пределом обитаемого мира. Дальше, по представлениям античных, а потом и раннехристианских учёных, находилось обиталище едва ли не полулюдей, вместилище того апокалипсического ужаса, который в последние дни мира (а об их приближении в Византии говорили всё чаще) должен был выплеснуться наружу и заполнить собой вселенную. Северный правитель Владимир, князь Руси, воспринимался едва ли не как апокалипсический «князь Роша». Удесятерённая молвой слава о его буйствах, безграничном распутстве, жестокости не могла не достигать Империи, и можно только догадываться, какие невероятные слухи переполняли женскую половину дворца, особенно после прибытия в Царствующий град киевских послов.
И всё же ей пришлось подчиниться.
Русские летописи рассказывают о том, как отчаянно противилась Анна желанию братьев принести её в жертву своим политическим интересам. «Она же не хотела идти, — читаем в «Повести временных лет». — “Словно в полон, — говорила, — иду; лучше бы мне здесь умереть!”... И едва принудили её».
Арабские историки подтверждают слова летописца. «Женщина воспротивилась отдать себя тому, кто разнствует с нею в вере, — сообщает Абу Шоджа ар-Рудравери, историк и государственный деятель, визирь багдадского халифа аль-Муктади (1056—1094). — Начались об этом переговоры, которые закончились вступлением царя русов в христианство. Тогда брак был заключён, и женщина была подарена ему» (перевод Т. Кезмы).
Брак Владимира и Анны был заключён в Херсонесе (Корсуни), куда царственная невеста прибыла в сопровождении греческих сановников, а также священников — «попов царицыных», как станут их называть на Руси. Сам же Херсонес был возвращён императорам в качестве «вена» — выкупа за невесту.
Но когда именно было совершено таинство брака?
Вопрос этот важен. Прежде всего, потому что он связан с другим, ещё более важным вопросом: когда, где именно и при каких обстоятельствах крестился сам князь Владимир?
Как ни странно, последний вопрос, или вопросы, не имеют однозначного ответа и являют собой предмет острых дискуссий среди историков.
Согласно той общеизвестной версии событий, которая изложена в «Повести временных лет» (а вслед за тем и в школьных учебниках истории и множестве популярных книг и брошюр), Владимир крестился в Корсуни уже после того, как в город прибыла византийская царевна. Больше того, если верить летописям и различным редакциям Жития князя Владимира, именно Анна сыграла решающую роль в крещении русского князя, окончательно убедив его принять христианскую веру.
Вскоре после её прибытия в Корсунь, рассказывает «Повесть временных лет», князь ослеп:
«По Божьему устроению разболелся Владимир в то время глазами, и ничего не видел, и скорбел сильно… И послала к нему царица сказать: “Если хочешь избавиться от этой болезни, то крестись поскорее; если же не крестишься, то не избавишься от недуга своего”. И услыхав это, Владимир сказал: “Если вправду исполнится это, то поистине велик Бог христианский!” И повелел крестить себя. Епископ же корсунский с попами царицыными, огласив, крестили Владимира. И когда возложили на него руку, он тотчас прозрел…»
«…По крещении же, — продолжает свой рассказ летописец, — привели царицу на брачение (совершение брака. — А. К.)».
Конечно же, эпизод этот можно рассматривать как агиографический штамп, своего рода клише, ибо крещение в результате чудесного избавления от недуга — сюжет, очень распространённый в житийной литературе. Тем более что в летописной истории крещения князя Владимира (растянувшейся сразу на три летописные статьи: за 986, 987 и 988 годы) это уже пятая (!) версия приобщения князя к христианству: ранее его готовность принять новую веру объяснялась, во-первых, проповедью прибывшего к нему греческого «философа»; во-вторых, так называемым «испытанием вер» — рассказом посланных им «мужей»-киевлян о красоте греческого богослужения; в-третьих, чудесным взятием Корсуни благодаря совету хитроумного грека Анастаса; в-четвёртых, результатами переговоров с императорами Василием и Константином относительно будущей женитьбы. Да и само взятие Корсуни датируется историками (на основании, правда, косвенных показаний источников) временным отрезком между 7 апреля и 27 июля 989 года — а к тому времени князь Владимир, похоже, уже был давно крещён. Как свидетельствует ещё одно древнерусское сочинение, составленное в XI веке мнихом (то есть монахом) Иаковом, — так называемая «Память и похвала князю Русскому Владимиру», Корсунь пала «на третье лето» после крещения князя.
В общем, сюжет очень сложный и чрезвычайно запутанный, и сейчас у нас нет возможности вдаваться во все тонкости обсуждаемых историками проблем. Скажем лишь о том, что брак состоялся, и состоялся именно в Херсонесе — этот факт надо признать бесспорным. Помимо летописи, об этом свидетельствуют данные микротопонимики: во второй половине XI века здесь, в Корсуни, были известны «царицыны палаты» — явные следы пребывания в городе царицы Анны.
Красивый, но, конечно же, полностью легендарный рассказ о бракосочетании Владимира и Анны вышел из-под пера составителя Летописца Переяславля Суздальского (XIII век). По исцелении Владимир, якобы, прозрел, читаем мы здесь, «и увидел ясно в лицо царицу, и лобзал её, и венчался с нею. И возлюбил её паче меры, ибо была люба Богу».
Так произошло главное событие в жизни Анны. И вместе с тем — главное событие в жизни князя Владимира и всей Русской земли.
О пребывании Анны в Крыму свидетельствует ещё один источник — Житие крымского святого Стефана, епископа Сурожского, известное и в русском переводе. Оказывается, из Корсуни Анна — естественно, вместе с супругом и русской дружиной — отправилась в Керчь. (И уже оттуда, через русскую же Тмуторокань, — далее, на север, к Киеву.)
В состав Жития святого Стефана, жившего задолго до Анны и Владимира, в VIII веке, входит рассказ о его посмертных чудесах. Так вот, «чудо 4-е», последнее из посмертных чудес святого, рассказывает о жестокой болезни — «смертном недуге», случившемся с «царицей Анной» на пути из Корсуни в Керчь. Всё произошло тогда, когда царица пребывала «на Чёрной воде» (греческое Мавропотам) — вероятно, на реке Биюк-Карасу, вблизи современного Судака. Исцелила Анну молитва святому Стефану:
«Тотчас прекратился недуг её, и выздоровела, словно никогда не болела, и ощутила исцеление, дарованное ей, и возблагодарила горячо Бога и святого Стефана…»
(Князь Владимир, муж Анны, не упомянут в этом рассказе. Но Анна – единственная византийская царица, о пребывании которой в Крыму, и именно в Херсонесе, нам достоверно известно. Это делает отождествление «царицы Анны» Жития с Анной, женой князя Владимира, более чем вероятным.)
В чём была причина болезни, приключившейся с ней, мы, конечно, не знаем. Возможно, сказались переживания последнего года, то истерическое состояние, в котором царевна пребывала накануне и во время своей поездки в Херсон. Но, к счастью, всё обошлось. Молитвы ли святого Стефана, покровителя Сурожа, или благотворный климат и забота окружавших её людей помогли Анне — но вскоре она смогла продолжить свой путь. Вероятно, в том же 989 году Владимир, Анна и сопровождавшие их лица наконец прибыли в стольный Киев.
И получилось, что именно здесь, на Русской земле, Анна совершила главный подвиг своей жизни.
Её роль в христианизации Руси оказалась весьма значительной. И дело не только в крещении самого Владимира. Как рассказывает летопись, именно «попы царицыны» вместе с «корсунскими» (то есть вывезенными из Крыма) священниками совершили обряд крещения киевлян, что положило начало крещению всей Руси. К тому же, по свидетельству упомянутого выше арабского хрониста Яхъи Антиохийского, Анна построила многие церкви на своей новой родине. Заметим, не одну церковь, не две, но «многие»!
Благотворным оказалось влияние Анны и на своего супруга.
Как известно, будучи язычником, Владимир имел пять «водимых», то есть законных, жён, а сверх того ещё и сотни наложниц в нескольких загородных резиденциях. Но и наложницы не могли удовлетворить необузданного в своих желаниях князя. «Ненасытен был в блуде, приводя к себе замужних жён и девиц растлевая» — так с осуждением писал о Владимире летописец XI века. После же крещения Анна осталась его единственной женой.
Трудно сказать, сразу ли и полностью ли Владимир отказался от своего многочисленного гарема (так, из летописи известно, что наложницы князя содержались в Белгороде — а этот город, по летописи, был заложен Владимиром уже после крещения). Но князь старался обуздывать свою плоть, соблюдать христианские нормы — на этот счёт мы располагаем надёжными свидетельствами современников. И, надо думать, происходило это не без воздействия его царственной супруги.
За двадцать два года совместной жизни Анна не принесла ему ни одного сына, но лишь дочерей. Одна, Мария, стала впоследствии супругой польского князя Казимира; другая, Феофана, — женой новгородского посадника Остромира (впрочем, это лишь предположение отдельных историков). Но Владимир имел уже двенадцать сыновей от своих прежних жён, что было вполне достаточно для него, и мог не требовать от супруги большего, чем та способна была ему дать.
По крайней мере, он считался с её мнением и, вероятно, не только этикета ради поставил её имя в подтвердительную грамоту о церковных судах, легшую в основу позднейшего Устава князя Владимира.
«Се яз, князь Володимир, сгадал есми с своею княгинею Анною и с своими детми...» — так, предположительно, начинался её текст.
Скончалась княгиня в 1011-м или, может быть, в самом начале 1012 года. («Повесть временных лет» сообщает о смерти Анны под 6519 годом от Сотворения мира (1011/12-м нашей эры), и это известие, безусловно надо предпочесть свидетельству византийского хрониста Иоанна Скилицы, согласно которому Анна умерла уже после своего мужа.)
Она была похоронена в Десятинной церкви Пресвятой Богородицы — главном храме Киева, построенном её супругом. Пройдёт несколько лет — и там же, рядом, будет погребён и сам князь Владимир. Увы, но после разрушения киевской Десятинной церкви в 1240 году гробницы князя и членов его семьи, в том числе и царицы Анны, будут утеряны.
Равноапостольный князь Владимир, Креститель Руси, почитается как один из величайших русских святых. А вот его жена Анна, сыгравшая столь важную роль в христианском просвещении своего супруга и его русских подданных, так и не была канонизирована Русской церковью.
И это, откровенно говоря, кажется мне удивительным.