Город Крымск Краснодарского края возник относительно недавно. Во времена покорения Кавказа на месте опустевшего адыгского аула построили крепость, назвав ее Крымской - в честь одноименного пехотного полка. В 1862 году полторы сотни отставных солдат решили поселиться вокруг крепости. Их приписали к кубанскому казачеству, и именно с них началась история Крымска. А в 1885 году, когда через станицу Крымская прошла железная дорога, что окончательно сделало местные края населенными и оживленными.
В августе 1942 года Крымская была занята немецкими войсками. К маю 1943 года немцев выбили. Колхозные поля были заставлены сгоревшей техникой, изрыты окопами. Школьники часто туда бегали. При отце подорвался его одноклассник, Сашка. Бабушка тогда отца налупила ремнем, а потом выменяла банку кукурузы на автомат, стреляющий пистонами и вручила сыну. Но тот не обрадовался, а посетовал, что банку кукурузы можно было растянуть на неделю. Время стояло голодное. Бабушку спасало то, что она работала на опытной станции на Брухариной горе, где растили содово-огородные культуры. Она изобретала морозоустойчивую черешню и сорт ремонтантной клубники (она до сих пор числится там в соавторах. Сейчас, проезжая Крымск, я заметил, что вся Брухарина гора застроена зданиями - следствие катастрофы 2012 года, когда Крымск был затоплен.
Бабушка жила в Крымске (городом он стал в 1958 году) на улице Героев. Забавно, что улицу назвали по моему деду и по двум его приятелям, одного из которых я запомнил по имени - Николай Кузьмич Домущей. Я его видел один раз, он подвез нас на своей "Победе" по пыльной, еще не мощеной тогда улице. Дед командовал 807 штурмовым авиационным полком, был награжден орденом Ленина и четырьмя орденами Красной звезды, в отставку вышел в конце 1946. Женился на бабушке и получил от колхоза дом, землю и какую-то домашнюю живность - как ветеран, по какому-то специальному сталинскому указу. И двое его друзей из того же полка осели на землю вместе с ним.
Мой отец искренне считал его своим настоящим отцом. Николай Григорьевич учил моего отца тем нехитрым мужицким умениям, которые, как правило, передаются в семье. Рыбалке, грибной охоте, работе с деревом и металлом, с землей. Он рассказывал ему истории, мастерил самолетики, давал то ощущение надежности, которого всегда так не хватает детям.
Семья Николая Григорьевича: его сестра, ближние и дальние родственники, все они переехали жить к нам, в просторную мазанку на улицу Героев. Николай Григорьевич умер в 1956 году, его семья потихоньку кончилась - сестра вышла замуж и уехала, прабабушка умерла, что с остальными - не знаю. Отец сначала поступил в Харьковский электротехнический, потом его забрали в ракетные войска. Бабушка осталась одна и почти пятьдесят лет, жила в своей мазанке. Работала до пенсии на опытной станции, на Брухариной горе.
Потом она продала полдома дяде Фёдору с тётей Эмилией. Они поставили забор, залили бетоном двор со своей стороны, возвели большое здание из пеноблоков. Дядя Фёдор разводил кроликов. Клетки стояли с тыльной стороны его половины дома.
Очень плохо, когда привыкаешь к хорошему. Так и мы привыкли каждый год, в начале лета, приезжать к бабушке на черешню. Ходить в горы. На рыбалку. На море. На курган, который сейчас снесен, несмотря на свою историческую ценность. А потом что-то сломалось. Разом, с треском и грохотом.
Злокачественная гипертония медленно, но верно подтачивала бабушкино здоровье. Властная, привыкшая полагаться на себя, бабушка пренебрегала пользоваться тонометром, а давление било максимумы. В какой-то момент она стала забывать себя. Включались отрывочные воспоминания прошлого, забывалось настоящее. Произвольно, в разном порядке. Мы сидели в ее доме посменно. Сначала двадцать дней отец. Потом десять дней я. Потом еще пятнадцать жена отца, Ольга. Она бабушку и похоронила.
Тогда все и случилось. Нам стало страшно находиться в доме. Где падают со стен иконы, сам собой включается свет, раскрываются дверцы шкафов. В доме, где ясно чувствуется чье-то злое присутствие. Когда ты каким-то невероятным образом понимаешь, что за дверью, за занавеской стоит он, стоит и ждет.
Я никогда не боялся ночного леса. Та темнота, что окружала меня в ночном лесу, была живой. Там что-то дышало, двигалось, перепархивало. Но это было другим. Мы все почувствовали это. Никто не ночевал в доме. Мы втроем сгрудились на кухне, с включенным светом. Сидели до утра. Отец непрерывно курил, Ольга не отставала от него. Я читал. Время от времени ставили чайник. И ни у кого не было сил заглянуть за занавеску, которая закрывала окно, отделявшее кухню от остальной части дома. Кухня была деревянная, пристроенная, она как бы не принадлежала этому дому. И тень, разползшаяся по помещениям не распространялась на этот дощатый уголок с холодильником, старинным столом и стульями, двухконфорочной плитой, старинным сундуком и окнами, за которыми синела ночь. Вмурованный в беленую стену патрон освещал это небольшое пространство. Было как в ужасной сказке.
Дом бабушки продали, его снесли, сад выкорчевали. Теперь это просто земля, где стоит какое-то чужое здание. Отец пережил бабушку на четыре года.
Но ощущение темного ужаса за дверью почему-то не забывается.