Меня часто спрашивают:
— А что тебе больше всего нравится в путешествиях?
Кто-то любит сборы — чемоданы, списки, маршруты.
Кто-то — саму дорогу.
А я всегда смеюсь и отвечаю одно и то же.
Больше всего я люблю момент,
когда самолёт приземляется
и я вижу эти 11 букв — «Владивосток».
Всё.
Значит, путешествие удалось.
Значит, всё хорошо.
Я дома.
Только потом я начинаю разбирать фотографии, вспоминать дорогу, города, впечатления.
Потому что самое главное уже случилось —
я вернулась туда, куда всегда возвращаюсь.
Лицо города для меня — железнодорожный вокзал.
Конечная точка страны и начало дома.
Я много где была: на Кавказе, в Калининграде, в Крыму.
Но было бы нечестно не рассказать про город, в котором я живу.
Про город, который не всех принимает,
но если уж впустил — не отпускает никогда.
Про Владивосток.
Я сюда приехала и осталась.
Я родилась на Урале.
А во Владивосток приехала в 1987 году.
Это был не тот город, в который влюбляешься с первого взгляда.
Он не старается понравиться, не заигрывает, не объясняет себя.
Сопки, ветра, туманы, расстояния — либо принимаешь, либо нет.
Но меня он зацепил.
Как-то тихо, без громких обещаний.
И с тех пор не отпускает.
Со временем я поняла одну простую вещь:
Владивосток — город с характером.
Он не для всех.
И именно поэтому те, кто его принимает, принимают всерьёз.
Я знаю людей, которым здесь было тяжело.
Кто-то уезжал почти сразу.
Кто-то — через год.
Кто-то — навсегда.
Но я осталась.
Про тех, кто уезжает.
Из Владивостока уезжают многие.
Кто-то — в Москву.
Кто-то — в Петербург.
Кто-то — в Калининград.
И в этом нет ни предательства, ни ошибки.
Владивосток требует внутреннего согласия с собой и с пространством вокруг.
Кому-то здесь слишком ветрено.
Кому-то — слишком далеко.
Кому-то — слишком много моря и слишком мало ровной земли под ногами.
Этот город не старается удержать.
Он просто остаётся таким, какой он есть.
И каждый решает сам —
остаться или уйти.
Город, который лечит и возвращает к себе.
Иногда Владивосток не просто принимают.
Иногда в него приезжают за тишиной внутри.
Я недавно прочитала, что даже Владимир Высоцкий бывал здесь не просто так.
В начале 70-х, во время творческого кризиса, он неожиданно для друзей и коллег принял решение улететь во Владивосток — в тогда ещё закрытый порт.
Его партнёр по театру Валерий Золотухин записал в дневнике:
«Володя во Владивостоке. Улетел к китобоям».
Меня эта фраза зацепила.
Не громкими словами — а именно простотой.
Когда человеку плохо, он ищет не суету.
Он ищет пространство.
Море.
Даль.
И Владивосток в этом смысле — город особенный.
Кого-то он успокаивает.
Кого-то лечит.
Кому-то помогает выйти из тупика.
Он не задаёт вопросов.
Не торопит.
Просто даёт возможность побыть с собой.
По чему скучают те, кто уехал
Однажды мы летели из Калининграда.
Разговорились с женщиной в самолёте.
Она сказала, что раньше жила во Владивостоке,
а теперь летит сюда в отпуск.
Я спросила:
— Скучаете?
Она улыбнулась:
— Конечно. Даже не вопрос.
— А по чему именно?
И она ответила совсем не так, как я ожидала:
— Я скучаю по сопкам.
По этим подъёмам, по лестницам, по дороге вверх.
Когда жила здесь, подниматься было тяжело.
Ноги уставали, ворчала, злилась.
А теперь — скучает.
Вот в этом, наверное, и есть весь Владивосток.
Сначала трудно.
Потом привыкаешь.
А потом, если уехал, вдруг понимаешь —
чего именно тебе не хватает.
К нам едут
Иногда кажется, что Владивосток — это только про «далеко» и «сложно».
Но стоит выйти к морю или посмотреть в сторону порта —
и это ощущение проходит.
В порт заходят большие суда.
К нам едут гости со всего мира — просто посмотреть на город у океана.
На сопки.
На мосты.
На море, которое здесь всегда рядом и всегда разное.
И в такие моменты особенно ясно понимаешь:
Владивосток — это не окраина.
Это точка притяжения.
Он не старается быть удобным.
Не объясняет себя.
Но почему-то к нему тянет.
Вместо вывода.
Владивосток — город не для всех.
Кто-то уезжает.
Кто-то возвращается.
Кто-то скучает по сопкам.
А кто-то, как и я, просто знает:
самое любимое в любом путешествии —
когда самолёт приземляется
и ты снова видишь это слово.
Владивосток.
Далеко.
Но город-то — нашенский.