Желание уехать тренировать в Сочи самостоятельно появилось во время сборов — из‑за отсутствия возможности у иностранцев кататься в Москве на катке Нины Мозер. Об этом в интервью RT рассказал экс‑фигурист Фёдор Климов. По словам олимпийского чемпиона в командном турнире, ему захотелось начать с чистого листа и открыть свою школу, чтобы никого не винить. Он также вспомнил, насколько болезненно пережил пропуск Игр в Пхёнчхане, объяснил, почему ему с коллегами сложнее подбирать «материал», и признался, что не поддерживал с партнёршей Ксенией Столбовой даже дружеских отношений.
— Смотрю на ваши с Дмитрием Савиным пары и не могу отделаться от мысли, что вы работаете в Сочи совсем не так, как работают тренеры в Питере или Москве. Более командно, что ли.
— Мне сложно сравнивать. Я, конечно, катался и в Питере, и в Москве, Дмитрий тоже много где работал. Возможно, для работы со своими парами мы просто пытаемся взять всё лучшее из того опыта, который в своё время накопили сами.
— При этом вы не похожи на людей, которые постоянно конкурируют за место под солнцем.
— У нас с самого начала так сложилось. Здоровая конкуренция, безусловно, должна быть, но мы стараемся поддерживать в группе максимально здоровую атмосферу. Тренерский штаб у нас небольшой: я, Дмитрий, Ксения Ахантьева — она работает с нами уже два года, помогает с молодыми ребятами и очень сильно выручает, когда мы с Савиным не можем поехать на какие‑то соревнования. В этом году много ездила с нашими ребятами и на юниорские, и на взрослые этапы Гран‑при России. Четвёртый человек — София Евдокимова, наш хореограф‑постановщик.
— На протяжении очень долгого времени считалось, что настоящее парное катание может быть только в трёх городах — Москве, Санкт‑Петербурге и Перми. Чувствуете ли, приезжая на соревнования, что вас воспринимают столь же серьёзно?
— Это чувствуется разве что в том смысле, что нам сложнее подбирать «материал» и создавать новые пары, простите за тренерский жаргон. Знаю, что в Пермь приезжает много фигуристов из той же Казани. У нас же спортсменов, потенциально способных встать в пару, очень мало, особенно если сравнивать с Москвой или Питером. А переезжать в Сочи не всем удобно, да и дороговато выходит. Вот в этом, считаю, главная особенность нашей, так сказать, провинции. Всё остальное мы стараемся держать на хорошем уровне.
— То, что российские пары временно оказались исключены из международной обоймы, а те, кто катается у вас, но выступает за другие страны, продолжают заявляться на все крупные турниры, будоражит амбиции?
— Конечно, это даёт больше возможностей показать какие‑то значимые результаты, как это было сейчас на чемпионате Европы, где немецкая пара Савина стала второй, а Мария Павлова и Алексей Святченко, с которыми мы работаем вместе, заняли третье место. Спорить с этим глупо, но наша тренерская работа никак от этого не меняется. Мы бы работали точно так же в любой другой ситуации.
— Вы же не собирались становиться тренером, насколько помню?
— Не собирался. Во всех интервью, когда был спортсменом, об этом говорил, тем более что пример тренерской жизни постоянно был перед глазами — моя мама. Но когда закончил кататься, Нина Михайловна (Мозер) взяла меня на какие‑то сборы, на какие‑то семинары, и мне внезапно всё это очень понравилось. Да и сейчас получаю большое удовольствие от работы.
— В одном из своих интервью, уже будучи в статусе тренера, вы сказали, что в ваше время было проще сдвигать лидеров. А сейчас вроде как и не подвинешь никого.
— Я так сказал?
— Видимо, да, раз я даже выписала себе эту фразу. Получается, нынешнюю конкуренцию считаете более высокой?
— Здесь речь шла не о конкуренции. Она и у нас была очень высокой.
Но сохранялось ощущение, по крайней мере у меня как у спортсмена, что, если мы откатаемся лучше, покажем свой максимум, а другие пары в чём‑то ошибутся, мы сможем у них выиграть. Не говорю сейчас про Таню с Максимом, но с Верой Базаровой — Юрием Ларионовым, как и с Юко Кавагути — Александром Смирновым, наше соперничество воспринималось именно так.
Когда я уже как тренер смотрел на ту иерархию, что сложилась в российском парном катании, у меня такого ощущения не возникало. Хотя в этом сезоне я увидел, что ситуация начала меняться.
— Помню, как сильно рвалась продолжить карьеру ваша партнёрша Ксения Столбова, но её не поддержали ни вы, ни тренер. Почему?
— После Олимпиады в Сочи мы целенаправленно шли к Играм‑2018. Видели в этом заключительную точку карьеры, пусть даже это не проговаривалось вслух, и дальше ничего не планировали.
— После того как случился шок с неприглашением Ксении в Пхёнчхан, эта позиция не поменялась?
— Мы реально испытали шок, но он не стал поводом, по крайней мере для меня, чтобы пересмотреть собственные планы и продолжить кататься.
— Мне кажется, подобные ситуации, когда у спортсмена рушится, по сути, вся жизнь, способны либо сильно сплотить людей, либо полностью разрушить отношения между ними.
— Давайте будем честны: у нас с Ксенией за всё время совместных выступлений не было близких и даже дружеских отношений. Да и интересы всегда были разными. Ну да, я видел у Ксении амбиции продолжать кататься дальше, кому‑то что‑то доказать, но у меня такого не было. Причём ведь разбежались мы не сразу после того, как не смогли поехать на Олимпиаду, а продолжали готовиться к чемпионату мира в Милане, намеревались выступить. Если бы мы там поставили какую‑то точку, думаю, сейчас ситуация воспринималась бы немножко по‑другому. Но у Ксении случилась серьёзная травма, из‑за которой мы вынуждены были чемпионат мира пропустить.
— Всё время, что вы катались у Мозер, меня не покидало ощущение, что Ксению невероятно гнетёт статус спарринг‑партнёра для Татьяны Волосожар и Максима Транькова. А у вас были подобные чувства? Нина Михайловна ведь и сама не скрывала, что берёт вас в свою группу прежде всего в этом качестве.
— Она всегда была честна с нами в этом плане. Сразу сказала: «У меня есть пара, которая идёт первым номером на Олимпиаду, она всегда будет в приоритете, и вы, если намерены прийти в группу, должны это понимать». Мы с этими условиями согласились. То есть не было такого, что сначала мы приняли решение, а уже постфактум нам озвучили правила игры.
— Много раз слышала, что уходить от Людмилы и Николая Великовых вы собирались вовсе не к Мозер, а к Олегу Васильеву.
— Разговор об этом был, да. Но мы не решились.
— Когда в декабре 2015‑го вы со Столбовой выиграли финал Гран‑при ISU в Барселоне, но снялись с чемпионата России, было очень похоже, что дело не в вашей травме или болезни, а в том, что таким образом ваш тренер дала возможность выиграть чемпионат страны Волосожар и Транькову, которые как раз в том сезоне вернулись в спорт.
— Вы правда так думаете?
— Я говорю о своих тогдашних ощущениях. До сих пор помню, как вы с Ксенией катались в Барселоне, и это было совершенно потрясающее выступление. Казалось, что наконец настал тот самый момент, когда вы дождались своего часа и сейчас просто полетите вперёд, сметая всех на своём пути. И тут вдруг вас снимают с национального чемпионата.
— Смотрите: в нашей карьере было несколько моментов, в которых мы принимали решения сами. Что привело нас к пропуску чемпионата мира — 2015, я, например, в подробностях уже не вспомню. А вот пропуск чемпионата России, о котором мы сейчас говорим, помню очень хорошо. Сейчас можно долго рассуждать, правильно мы поступили или неправильно, но мы приняли то решение сами, никто нас к нему не подталкивал. Стали больше тренировать какие‑то элементы, и у меня возникли проблемы с плечом — случилась травма.
— На четверном выбросе?
— А это не понять было. Четверной выброс мы действительно тренировали, но и над остальными элементами работали больше, чем обычно. Врачи тогда тоже не смогли определить, из‑за чего случилась травма. В результате я долго восстанавливался, мы были вынуждены пропустить не только чемпионат России, но и европейское первенство, да и к чемпионату мира не до конца вернули форму — стали в Бостоне только четвёртыми.
— Вы безболезненно ушли из спорта?
— Не могу сказать, что это был для меня какой‑то тяжёлый период. Гораздо хуже чувствовал себя во время Олимпиады в Пхёнчхане.
— А олимпийские трансляции смотрели?
— Нет, вообще никак не следил за тем, что происходит на Играх. И даже потом не пересматривал выступления. Знал с чужих слов, что и как происходило, но не более того. Для меня этого старта как бы не было, я не мог заставить себя им интересоваться. Не скажу, что чувствовал какое‑то сильное расстройство, скорее тотальное опустошение. Эмоций вообще не было.
— Почему, став тренером, вы предпочли уехать в Сочи, а не остаться в школе Нины Мозер?
— Так сложилось. Сначала случился ковид, потом у меня в группе появились первые иностранцы, которым, опять же из‑за карантина, нельзя было кататься на катке у Нины Михайловны в Москве, и мы в какой‑то момент уехали на сборы в Сочи. Как раз там у меня появилась мысль попробовать построить что‑то самому с чистого листа, сделать свою школу. Если не получится, значит, мы сами будем в этом виноваты, не придётся никого винить, что нам чего‑то не дали и куда‑то не пустили.
— Как вам сейчас удаётся сочетать тренерскую жизнь с семейной, притом что вы постоянно живёте в Сочи, а ваша жена (Евгения Тарасова) большей частью находится на гастролях?
— Это сложно. На новогодние праздники у Жени действительно было много выступлений. Я и сам после чемпионата России поехал в Москву, чтобы иметь возможность провести праздники с семьёй. Но всё лето и начало осени мы провели в Сочи. Наша дочка родилась там же — в октябре.
— Ваша российская пара — Вероника Меренкова и Даниль Галимов — выступила на своём дебютном чемпионате страны в Санкт‑Петербурге не лучшим образом, но показала не самый распространённый в парном катании прыжок — тройной риттбергер. Это сознательное усложнение программы или вы посчитали элемент более надёжным?
— Скорее второе. На флипах и лутцах к ребятам пока есть вопросы по ребру, где‑то в этих прыжках до сих пор прослеживаются недокруты, так что мы, можно сказать, выбирали меньшее из зол.
— А вообще, на ваш взгляд, имеет смысл идти в парном катании на радикальные усложнения в виде более сложных прыжков, четверных выбросов, четверных подкрутов?
— Моя позиция проста: если мы хотим двигать свой вид спорта вперёд, думать об усложнении всё равно придётся. У тех же юниоров тройные лутцы и флипы становятся уже сейчас не чем‑то выдающимся, а банальной необходимостью, если пара намеревается быть конкурентоспособной. Мне больше импонирует, когда усложнение идёт прежде всего за счёт парных элементов — то есть выбросов и подкруток. Но всё сказанное не отменяет необходимости создавать интересные, запоминающиеся программы. Вот это точно будет актуальным всегда. Вне зависимости от того, есть у тебя в программе элементы ультра‑си или нет.
— В январе вы уже успели побывать на чемпионате Европы, где Павлова и Святченко стали бронзовыми призёрами, сразу после этого отправились на чемпионат четырёх континентов в Пекин, почти сразу после которого стартует Олимпиада в Милане. Получается, российский сезон закончен?
— Надеюсь, что нет. Если Меренкову с Галимовым допустят до финала Гран‑при России, поедем в Челябинск. Надо же где‑то исправляться за неудачный прокат в Питере…