Историю обычно пишут люди. И в этом есть маленький подвох: мы так привыкли ставить себя в центр картины, что не замечаем, как многое в нашей судьбе решали вещи, которые не умеют говорить и не голосуют на выборах. Ландшафт. Климат. Реки. И, конечно, лес.
Если попробовать на минуту сделать шаг в сторону и посмотреть на Россию не из кабинета, не из архивной папки, а из-под кроны, многое встанет иначе. Дерево не спорит о границах, не читает манифестов и не меняет взгляды каждые десять лет. Оно просто стоит. И за счёт этой неподвижности оказывается свидетелем, которому трудно возразить.
На этой странной оптике построена книга исследовательницы России Софи Пинкхэм "Дуб и лиственница: лесная история России и её империй". Книга не о "ботанике" в узком смысле. Это попытка рассказать историю страны через лес: как через ресурс, как через миф, как через укрытие и как через испытание.
Россия действительно "лесная" держава. Огромные пространства, где лес не декорация, а среда обитания, и нередко - единственная защита. Не случайно у нас так много сказок и страхов, связанных именно с лесом. В древнем фольклоре лес кишит существами, которые живут по своим законам. Баба-яга с избушкой "на курьих ножках", леший, который "водит" человека кругами. Эти образы пережили и крещение Руси, и государственные реформы. Потому что лес переживал всё это буквально физически: он был рядом, он был повсюду, он был больше любого города.
Две породы из названия книги - дуб и лиственница - работают как символы двух больших российских пространств и двух исторических ритмов.
Дуб - дерево европейской части страны, лесов вокруг Москвы, той самой Московии, из которой выросло государство. Дубовая древесина в XVIII веке стала материалом для строительства флота Петра I. Тут легко увидеть: империя строится не только указами, но и деревом, железом, трудом, логистикой. Пётр хотел прорубить "окно", но для этого ему пришлось сначала выстроить корабль. А корабль начинается с леса.
Лиственница - уже Сибирь и тайга. Тот лес, где расстояния меряют не километрами, а днями пути. Сибирь дала России и богатства, и масштаб, и тяжёлую ответственность за огромную землю. Пинкхэм напоминает: пушнина из этих мест стала важной частью экономики и одной из причин, почему государство расширялось на восток. Это не романтика про "просторы". Это холодная логика: ресурсы, торговля, власть.
Книга у Пинкхэм устроена не как школьный учебник. Она перескакивает между эпохами и регионами, ведёт читателя то в суровую тайгу, то в леса Кавказа, то в сосновые массивы на западных окраинах имперского пространства. Иногда это похоже на путешествие, где из окна поезда ты видишь одну и ту же страну, но в каждом окне она другая.
И лес в этой истории всегда двоякий.
С одной стороны, лес мешал завоевателям. Пинкхэм приводит старую, но важную мысль: степная армия непобедима на ровной открытой земле, но в лесу она теряет скорость, порядок и уверенность. В XIII веке леса и болота становились естественным препятствием для Орды. И одновременно - убежищем для тех, кто спасался от набегов. В нашем историческом характере есть этот мотив: уйти "в чащу", переждать, сохраниться, потом вернуться.
С другой стороны, тот же лес служил укрытием для тех, кто пытался уйти от государственной силы уже внутри империи. Коренные народы Сибири уходили глубже в тайгу, когда приходили сборщики ясака и торговцы мехом. Старообрядцы прятались в лесах от религиозных преследований. Кавказские горцы искали защиту в густых лесах. В советское время лагерная Сибирь заставляла людей выживать рядом с лесом - кто-то собирал ягоды, кто-то добывал пропитание охотой. В таких местах лес не "красивый пейзаж". Он сосед, судья и иногда единственный шанс.
В какой-то момент государство перестаёт видеть в лесу только хаос и начинает видеть в нём систему. Пётр I вводит охрану лесов не из сентиментальности, а потому что без дерева не будет кораблей. Лес впервые в больших масштабах становится объектом управления: посадки, учёт, контроль. Это любопытный философский разворот: природа превращается в ведомство. Лес начинает существовать не только как стихия, но и как проект.
Позже лес станет частью идеологий. В конце XVIII - начале XIX века приходит романтический национализм: земля, язык, "народный дух". Поэты описывают Кавказ как картину, как вдохновение, иногда отрывая его от людей, которые там жили веками. Это всегда риск: красота пейзажа начинает работать как оправдание чужой воли. Не обязательно злой воли - иногда просто слепой.
Советская эпоха тоже разговаривала с лесом на своём языке. Сначала - язык эффективности: "всё должно работать", "природа должна быть полезной". Потом - другая крайность, почти мессианская: большие планы "преобразования природы", попытки посадить деревья там, где их исторически не было. В этом чувствуется вера в то, что человек может переписать карту мира. Иногда такая вера поднимает страну, иногда ломает её об собственную же уверенность.
Отдельная линия книги - литература. В России лес слишком близко подходит к дому, чтобы не попасть в текст. Толстой, например, не просто любил деревья как образ. Он реально занимался лесовосстановлением в Ясной Поляне и вкладывал в это деньги и труд. И это снова философия в действии: человек, который пишет о войне и мире, в какой-то момент выбирает простую работу - посадить дерево. Не лозунг, не манифест, а лопату и саженец.
Есть в книге и цитата Максима Горького: "Изменяя природу, человек изменяет себя". Обычно эту фразу трактуют как оправдание технического прогресса. Но тут она звучит жёстче. Потому что, вырубая леса ради войны, торговли или контроля, общество меняет не только ландшафт. Оно меняет привычки, мораль, чувство меры. Иногда - в худшую сторону. Лес снимает с человека иллюзию безнаказанности: последствия растянуты во времени, но они приходят.
Мне в этой истории нравится одна вещь. Она возвращает России не картинку для спора, а живое измерение. Лес не поддерживает ни одну партию. Он просто хранит время. И если смотреть на страну так, по-лесному, становится яснее: государство, культура и характер народа рождаются не в вакууме. Они растут из земли, из климата, из расстояний и из той самой тёмной чащи, где человек вдруг понимает, что он не хозяин мира, а гость.
И, может быть, в этом есть урок для патриотизма без истерики: любить страну - значит видеть её целиком. Не только города и победы, но и лес, который стоял здесь задолго до нас и, хочется верить, останется после. Если мы не будем вести себя так, будто у нас одна жизнь, а у земли - запасная.