Культура пития на Руси — не в вине, а в рассоле.
Добрейшего вам сегодня, мои хорошие. Зима нынче зверствует — по-взрослому, во всей красе. Это уже не та юная девица с пушистым снегом и нежным румянцем, а женщина в расцвете сил. Нарядная, опасно красивая, в шубе по сугробам шагает. Не бежит, не торопится — идёт. С трескучим морозом, с метелью, что сама расступается перед ней. Стерва, короче.
Печка в мороз греет ноги — это одно. А вот запотевшая чарочка, под щучью голову — совсем другое. Эх, развернись, душа. Ну, а что такого? Аль тема вам не мила?
Так зачем мне огород?
Не ради урожая.
Не ради моды.
Не ради того, чтобы в соцсетях показать: “Смотрите, какая я экологичная и работящая”.
Мне огород — как дорожка в рай.
Как разговор с землёй, с дождём, с солнцем, с душой бабушки, что шепчет: сей в пору, копай в срок, не спеши, не ленись.
Я точно не агроном.
Я — хранительница вкуса.
Как же приятно собирать стол, на 90% состоящий из того, что ты вырастила своими “корявыми руками” — тем, за что бралась с апреля по ноябрь: поливала, пропалывала, подвязывала, обрезала, собирала, консервировала…
Того самого, что не купишь.
Не привезёшь из тёплых стран.
Не спрячешь в вакуумной упаковке.
Того, что хрустит.
Того, что пахнет погребом, дымком, прошлым летом.
Того, что возвращается зимой, когда за окном метель, а на столе — банка с солёными огурцами. И ты, глядя на неё, как на символ русского огородничества, говоришь: Всё в порядке. Жизнь бьёт ключом.
Культура пития на Руси — это не про вино.
Не про шампанское, что бьёт фонтаном на свадьбах и в Новый год.
Не про форель в белом вине, как у светских дам (кстати, готовила — говорили, вкусно).
Нет.
Культура пития — это рассол. В широком смысле.
Это квас в деревянной кадушке, что пьют в три жары, и каждый глоток — как вдох родной земли.
Это чарочка на двоих — не для пьянства, а чтобы душа открылась, как банка после закатки: с устатку, нараспашку, под хлебосольный стол.
Как писал Некрасов, с аппетитом к жизни и болью за народ:
В пирогах, в ухе стерляжьей,
В щах, в гусином потрохе,
В няне, в тыковнике, в каше
И в бараньей требухе…
Да, именно так.
Не в изысках, не в моде — а в сытости, в трудовой любви, в простоте, что кормит.
Щи — не суп. Они — песня печи.
Каша — не каша. Она — утро, поднявшееся с петухами.
Пирог — не выпечка. Он — праздник, вылепленный руками, как чудо чудное.
А щи суточные, да в глиняных горшочках, томятся…
Готовила однажды для немецких туристов. Не в русской печи, не в чугуне — но, кажется, саму себя переплюнула. Получились с душой, со смятаной. Хороши щи.
Папа рассказывал под чарочку — незадолго до…
Мы с ним много общались в последний год. Но — как оказалось — недостаточно.
Мать его, то есть моя бабушка Мария Петровна, царствие ей небесное, делала домашнюю колбасу. По словам папы — всё как положено: мясо рубленое, с чесноком. Скотину свою держали. А как же — колхоз был, однако. Коллективное хозяйство: работали вместе, часть — государству, часть — себе, поровну. Вроде как по-человечески начали жить.
Папенька родился в землянке. Пять лет прошло после войны.
Ой, если бы каждую судьбу тех лет описывать — двух томов не хватит.
В общем, как и положено колхознику, стали они жить-поживать: дом отстроили, скотина своя, сеновал — нынче таких не встретишь. Я тот дом хорошо помню. Каждый год ездили. А теперь — во снах бываю. Последний раз видела его в 1996-м, папа показывал.
Калачики колбасные бабушка складывала в чугунный горшок слоями — и в печь. Томились чуть ли не сутки. Потом подвешивала в сарае.
Папа говорил: ничего вкуснее в жизни не едал.
Эх. Вот где зависть моя.
Я готовила такую вкуснятину на работе — но сравнивать даже близко не буду.
А теперь — вспомним Грибоедова: “Горе от ума”.
Он-то как раз и показал, куда ведёт потеря вкуса к настоящему.
Когда Фамусов говорит: “на форели” — он не приглашает к столу. Он отделяется от Руси. От народа. От земли. От труда. От правды. Для него еда — статус.
В принципе — ничего не изменилось.
А Чацкий с горечью: “Шампанским поят на убой…” — и вот уже еда превращается в пустое зрелище, в повод для сплетен, в знак пустоты. Так и живут: пьют, но не пируют; едят, но не кормятся; заглядывают в тарелку, но не видят в ней души.
А я — хочу видеть.
Хочу помнить.
Хочу, чтобы мой стол был не модным, а настоящим.
Чтобы на нём было:
— своё сальце, что пахнет дымком и луком,
— грибочки, что я сама собирала, нагнувшись в лесу, как в поклоне,
— квашеная капуста — с укропом, перцем, чесноком или луком,
— огурчики, что хрустят, как снег под ногами,
— и чарочка — не много, не мало,
чтобы вкус рассола стал слаще,
а разговор — глубже,
а душа — светлее.
Вот она, культура пития на Руси.
Не в количестве — а в качестве.
Не в дороговизне — а в памяти.
Не в моде — а в традиции.
Эти разносолы — как мозаика жизни:
солёные,
квашеные,
маринованные,
сушёные.
Каждый — как глава из семейной книги, как воспоминание, как связь с теми, кто был до меня.
Зачем мне огород?
Да затем, чтобы не потерять этот вкус.
Чтобы не стать той, что ест всухомятку, не зная, откуда хлеб.
Чтобы мочь поставить на стол не покупное, а своё — как знамя.
Чтобы сказать: вот — моя Россия. Простая. Сытная. Живая.
Пусть другие гордятся карьерой, заграницами, шампанским.
Я горжусь тем, что могу накормить по-настоящему.
Не только блюдами — а теплом и любовью.
И если ты, гость, пришёл ко мне —
не за гламуром, не за модой,
а за правдой, за теплом, за кусочком души —
то садись.
Хлеб. Соль. Соленья есть.
Чарочку налью.
А разговор будет —
как у Некрасова: с горечью и любовью,
как у Грибоедова: с иронией и умом,
и как у нас, женщин, — с душой, с приправой из памяти и труда.
Вот и всё.
Ох, добрый человек, так не мудрено, что душа просит не про огород, а про русскую жизнь, про наш хлебосольный стол, про дары земли и труда, про соль.
Так не затем, чтоб картошку копать, как крестьянин в поту лица — нет.
А затем, чтобы вкушать по-настоящему.
Чтобы помнить корни.
Чтобы класть соль на хлеб с благодарностью, а не с унынием.
Слушай, как бы сказал Некрасов, глядя на тебя с портрета, с печалью и правдой в глазах:
Ты, барин, сидишь за фарфором,
В борще ложкой шевелишь,
А не знаешь, как в избе за околицей
Женка солила капусту до света —
Рук не чувствуя, слёз не замечая…
Вот она, культура питания и пития на Руси —
не в изысканных соусах, не в меню из трёх языков,
а в квашеной капусте, что киснет в кадке,
в грибочках, сушёных на печи,
в сальце, что пахнет дымком и луком,
в квасе, что бежит по жилам, как народная песня.
Грибоедов бы, пожалуй, с усмешкой махнул рукой:
Ах, мой друг, вы, видно, из тех, кто думает, что цивилизация — это французский соус?
Но разве истинный вкус — не в простоте?
Не в том, чтобы зимой, в метель, хрустнуть солёным огурцом — как будто хрустнул самой зимой?
Огород — это не грядки.
Это память.
Это связь.
Это душа в каждом помидоре, в каждой морковке, что ты сам вырастил, как выращивали деды и прадеды.
Так зачем мне огород?
А затем, чтобы не жить — а чувствовать, чтобы не есть — а благодарить, чтобы не покупать — а помнить.
Пусть будет острота Грибоедова,
и тихая мудрость Пушкина, который, вкушая бланманже у Татьяны Лариной,
всё равно тосковал по простому хлебу и соли.
Огород — как память.
Русская культура питания и пития — от кваса до солений, от труда до благодарности.
Вот оно, счастье… Не в том, что есть, а в том, что помнишь — как это было сделано.
С❤️ваша Ольга
Берегите себя и своих близких.