Рассвет в города наступал не с первым лучом солнца, а со скрипом входной двери в квартире № 14 на втором этаже. Скрип этот был не жалобным, а деловитым, солидным, как голос старого, доброго друга. Им встречала новый день Мария Семёновна, которую весь дом звал просто — баба Маша.
Лицо её, обрамлённое белоснежным, туго завязанным платочком (концами назад, чтобы не мешались), было похоже на спелую, чуть примятую румяную булку. Морщинки у глаз — лучистые, мелкие, будто нарисованные кисточкой для вечной улыбки. Две глубокие, мудрые складки тянулись от крыльев носа к подбородку, отмечая путь каждого сказанного слова и каждого прожитого года. Но главным в её лице были глаза. Цвета спелой синей сливы, ясные и живые, они видели не просто предметы, а их суть. Ими она могла приветливо приласкать, а могла — пронзить насквозь, заставив самого отпетого хулигана вспомнить все свои прегрешения. Сейчас, в утренней прохладе, глаза её были спокойны, как поверхность лесного озера на заре.
Фигура у бабы Маши была «сбитая», как говорили в деревне. Не полная, а именно плотная, крепко сколоченная, привыкшая с детства таскать вёдра, копать грядки и печь хлеб в печи. Двигалась она без суеты, но с такой точностью, будто заранее просчитывала траекторию каждого шага. В её движениях была экономия сил, выработанная десятилетиями.
Домашний ситцевый халат с невыцветающими розами и глубокими карманами (всегда! карманы — хранилище для ножниц, ниток, конфетки для случайно встреченного ребёнка) мягко шуршал, сопровождая её по маршруту: дверь — кухня — балкон.
«Движение — жизнь, а порядок — половина жизни», — было её неписанным кредо. Поэтому первый час после пробуждения считался священным и не подлежал суете. Она ставила на плиту старый эмалированный чайник с отбитым носиком (но он пел, о, как он пел — сначала тихим гудением, потом весёлым посвистом!) и подходила к балконной двери.
Балкон её был не просто балконом. Это был плацдарм, ковчег и филиал райского сада. Здесь, в аккуратных ящиках и горшках, жила рассада: пушистые помидорные «плеши», крепенькие, как кулачки младенцев, перцы; тоненькая, аристократичная петуния для красоты. Воздух пах сырой землёй, ростками и надеждой. Баба Маша вдыхала его полной грудью, наблюдая, как над крышами «хрущёвок» розовеет небо. Город просыпался, гудел где-то вдали, а здесь, на её балконе, царила тихая, зелёная вселенная.
Попивая с блюдца ароматный чай из смеси трав (мята с собственной дачи, душица, щепотка зверобоя), баба Маша планировала день. План существовал не на бумаге, а в голове, и был так же ясен, как узор на фаянсовой чашке. «Сегодня — вторник. Значит, борщ греть. Потом — пришить пуговицу к пальто, оно уже неделю в шкафу вздыхает. После — к Семёнычу за гвоздями, полку в кладовке подпереть надо. А вечерком… вечерком можно и телевизор послушать».
«Послушать» — было точным словом. Баба Маша редко смотрела на экран. Она вязала или чинила что-нибудь, а телевизор работал фоном, источником новостей и сериалов, которые она комментировала с безошибочной прямотой: «Ну что он мычит как бык на лугу? Скажи прямо, что любишь!» или «Опять эти бандиты с пистолетами. Иди лучше картошку окучи, пользы больше будет».
Квартира её была продолжением её самой: идеальный, живой порядок. На подоконниках — стройные ряды герани, одна гордо и ало цвела, другие набирали бутоны. Рядом скромно ютились фиалки — бархатные, в разных оттенках сиреневого и розового. На стенах — фотографии: сын с невесткой на море, внук Костя в школьной форме с букетом астр, покойный муж, молодой, в солдатской гимнастёрке, смотрел с лёгкой улыбкой. Повсюду — следы рук: салфеточка, связанная крючком, чехольчик на чайник в виде петуха, половички, сшитые из старых вещей.
А на кухне… на кухне всегда витал запах — капитальный, наваристый, утешительный. Сегодня это был дух вчерашнего борща, разогревающегося на плите, смешанный с ароматом свежего хлеба и сушёной мяты на полочке. Холодильник бабы Маши, старый, гудящий, как космический корабль, был Ноевым ковчегом еды. Он всегда мог выдать сметану, яйцо, кусок мяса или баночку солёных огурцов, чтобы «накормить нежданного гостя». А в кладовке царил систематизированный хаос, где в идеальном беспорядке хранилось всё: от банок с вареньем (клубничным, малиновым и «ассорти») до коробок с пуговицами, мотков пряжи и запасных ручек для чемоданов.
Жизнь текла, как полноводная, спокойная река. Но даже в самой спокойной реке случаются водовороты.
***
Настал день, когда ритм был нарушен. Не громом с неба, а тихим, почти неслышным шуршанием из-под плинтуса у входной двери.
Баба Маша как раз «отдыхала часик» — сидела в кресле-качалке с томиком Паустовского, но больше глядела в окно, следя за полётом воробьёв. Её острый слух, настроенный на шелест рассады и бульканье кастрюли, уловил посторонний звук. Не мышиный — тот был чётче, смелее. Этот — робкий, исследующий.
Она положила книгу, наклонила голову. Шуршание стихло. «Показалось», — подумала она, но внутренний детектив, сидевший в каждой уважающей себя бабушке, зашевелил усом. Вернее, внушил ей, что усы шевельнулись у кого-то другого.
Поднявшись, она подошла к двери. На тщательно вымытом, натёртом до блеска линолеуме у стены лежала крошечная, не больше макового зёрнышка, чешуйка хитинового крылышка. Рыжеватая. Знакомая.
Баба Маша нахмурилась. Глубокие складки у рта стали похожи на каменные. Она не боялась тараканов панически, как её соседка тётя Лида из 16-й, которая тряслась при виде паука. Нет. Она относилась к ним как к стихийному бедствию, вроде прорыва трубы у соседей сверху. Факт неприятный, но решаемый. Главное — найти источник.
И источник нашёлся быстро. Вернее, он сам заявил о себе грохотом перфоратора. В квартире № 12, прямо за стеной от её кухни, начался долгожданный ремонт. Молодая пара, Артём и Катя, купившая квартиру, наконец-то собралась с силами и деньгами. Стены дрожали, воздух вибрировал от дрели, а по лестничной клетке то и дело сновали запылённые рабочие.
«Ремонт — дело хорошее, — размышляла баба Маша, наблюдая из-за приоткрытой двери, как выносят мешки со строительным мусором. — Но почему эти молодые всегда начинают с лома? Сначала мозги бы включили. Двух зайцев одним выстрелом».
Её прогноз, увы, оправдался. На следующий день, когда в квартире ремонтников наступила тишина (рабочие ушли на обед), Великое Переселение началось.
Сначала из-под плинтуса в кухне показался один ус. Длинный, тонкий, чуткий. Потом второй. И между ними — осторожная, блестящая спинка рыжего таракана-разведчика. Он замер, оценивая обстановку. Чистота и порядок, царящие вокруг, видимо, смутили его. Но запах из кухни — тот самый, капитальный Пах — перевесил. За первым смельчаком потянулся второй, третий… Целый отряд усатых десантников, бежавших от апокалипсиса перфораторов и облаков строительной пыли в поисках новой, тихой гавани.
Баба Маша наблюдала за этой операцией с балкона, куда вышла проверить рассаду. Вернувшись, она увидела «гостей». Они уже освоились, бегали по полу возле мойки, изучая территорию.
Тихо, чтобы не спугнуть, баба Маша вернулась в комнату, села в кресло и сложила руки на животе. Глаза её стали узкими, как у кошки, выслеживающей воробья. Смех смехом, а тараканы в доме — это нарушение всех и всяческих конвенций. Это вызов. Это объявление войны.
Но баба Маша была не из тех, кто хватается за пульверизатор с ядом или бежит в магазин за ультразвуковым отпугивателем, про который говорила: «Фигня это всё, он только комаров от медузы не отличает». У неё был свой арсенал. И главное в нём — стратегия.
«Нужно решать проблему с корня, — сказала она сама себе. — Не мытьём, так катаньем. А точнее — не ядом, так угощением».
***
На следующее утро ритуал был слегка изменён. После чая и созерцания рассвета баба Маша не пошла варить борщ. Вместо этого она открыла потайной ящик кухонного стола, где хранились не специи, а стратегические запасы: пакетики с семенами, мотки верёвок, свечи на случай отключения света и небольшая картонная коробка с надписью «Борная кислота. Для технических нужд».
Доставая коробку, она припомнила, как ещё её мама, баба Поля, боролась с нашествием муравьёв в деревенском доме. Не травила, а именно переманивала и выпроваживала. «Всякая тварь хочет жить, — говаривала баба Поля. — Надо ей такую жизнь предложить, чтоб она сама уйти захотела».
Достав из холодильника яйцо и одну картофелину, баба Маша приступила к делу. Картофелину она сварила в мундире, очистила и растолкла в пюре. Яйцо сварила вкрутую, аккуратно отделила желток. На столе выросла небольшая пирамидка: коробка с кислотой, миска с картошкой, желток в блюдце.
«Ну, дорогие гости, — сказала она, глядя в сторону плинтуса, где накануне виделись разведчики, — готовлю вам угощение. По последнему слову кулинарии».
Смешав желток, картофель и несколько столовых ложек борной кислоты, она замесила плотное, однородное «тесто». Запах был аппетитный, яично-картофельный. Затем, тщательно вымыв руки (правила безопасности — прежде всего!), она начала скатывать из массы аккуратные шарики, размером с горошину. Получались они ровные, желтоватые, совсем не страшные на вид.
Раскладывая эти шарики вдоль плинтусов на кухне, в коридоре, возле мойки, она приговаривала своим низким, размеренным голосом:
«Вот, кушайте на здоровье. Угощайтесь. Картошечка с яичком, домашнее… Хи-хи. Передайте своим, от кого пришли, что столовая тут у нас только в один конец. Попробовал — и свободен. От всех земных забот».
Лицо её при этом было совершенно серьёзным, только в глазах искрилась весёлая, хитрая искорка. Это был не акт агрессии, а акт дипломатии. Жесткий ультиматум, завёрнутый в съедобную оболочку.
Закончив, она вымыла руки с хозяйственным мылом, проветрила кухню и наконец поставила доваривать борщ. Жизнь вошла в привычное русло, но теперь с фоновым ожиданием. Баба Маша знала: процесс пошёл.
И он пошёл. На следующий день усатых бегунов на полу не наблюдалось. Зато возле парочки шариков, разложенных в тёмном углу за холодильником, лежали несколько неподвижных, лапками кверху, рыжих тел. Остальные шарики были тронуты, покусаны.
«Объявили голодовку, — констатировала баба Маша, подметая «пленных» в совок. — Значит, донесли. Теперь — к источнику».
***
На третий день, ровно в десять утра, когда перфоратор в квартире №12 на минуту умолк, баба Маша надела свой выходной тёмно-синий сарафан, свежий фартук в мелкий цветочек и повязала на голову нарядный, с голубыми незабудками, платок. Взяла в руки небольшой целлофановый пакетик, в котором аккуратными рядами лежали оставшиеся «угощения», и вышла на лестничную клетку.
Дверь в №12 была распахнута настежь. Оттуда несло пылью, краской и молодостью. В проёме маячила Катя, жена Артёма, в заляпанной краской спортивной куртке и с повязкой на волосах. Она что-то кричала вглубь квартиры.
Баба Маша вежливо постучала костяшками пальцев в дверь, хотя стучать было уже некуда.
— Можно к вам на минуточку?
Катя обернулась. Увидев соседку, её лицо, уставшее, но воодушевлённое, осветилось уважительной улыбкой. Она знала бабу Машу, как столп дома, хранительницу ключей и советов.
— Мария Семёновна! Здравствуйте! Простите, у нас тут такой бардак… Заходите, пожалуйста, только осторожно, не запнитесь.
Баба Маша переступила порог. Квартира представляла собой лунный пейзаж: груды гипсокартона, свёрнутые ковры линолеума, банки с краской. На полу сидел Артём, пытаясь собрать какую-то инструкцию по монтажу кухонного гарнитура. Увидев гостью, он поспешно встал, смущённо отряхивая пыль с джинсов.
— Здравствуйте, Мария Семёновна. Что-то случилось? Мы сильно шумим? — спросил он тревожно.
— Шумите-шумите, это дело житейское, — величественно ответила баба Маша, окидывая взглядом хаос. — Я по другому вопросу. У вас тут, милые, ремонт. Дело благое. Но всякое строительство, оно, знаете ли, не только стены двигает.
Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание молодых людей. Катя и Артём переглянулись, не понимая.
— У вас тут, — продолжила баба Маша, — народ местный, коренной, забеспокоился. От вибрации, от пыли. И решил переселиться. В более тихие края. Ко мне, например.
Катя смущённо засмеялась:
— Народ? Какой народ?
— Усатый народец, — чётко и ясно произнесла баба Маша. — Тараканы, по-вашему. Разведчики уже границу перешли, основные силы, думаю, на подходе.
На лицах молодых людей расцвела краска смущения, смешанного с ужасом. Артём заёрзал.
— Ой, Мария Семёновна, мы и не думали… Мы же травили перед ремонтом! Всё выбросили!
— Не мытьём, так катаньем, — философски заметила баба Маша. — Они, может, от соседей снизу поднялись, а может, в стенах жили славно, тихо, а вы их потревожили. Так вот. Ваши беженцы объявили у меня на территории голодовку. И на возвращение в родные пенаты, судя по всему, не согласны.
Она протянула Кате целлофановый пакетик с шариками. Та машинально взяла его.
— Это что? — спросил Артём.
— Это, милый, их паёк. Гуманитарная помощь. Или, можно сказать, ультиматум. Шарики из картошки, яйца и борной кислоты. Отведали — и приказали долго жить. Но умирать-то неохота. Так что, думаю, пока вы тут стены ломаете, им деваться некуда. А вот если вы этот паёк… стратегически разместите у себя по углам, да до начала активных боёв, так сказать… Они, глядишь, и решат, что лучше переждать смутные времена на голодном пайке в своих щелях, чем искать счастья в чужих краях. С голодухи.
Она говорила так серьёзно, как будто обсуждала план переселения целой нации. Катя и Артём слушали, разинув рты. Смущение сменилось удивлением, а удивление — глубочайшим уважением. Это был не скандал, не жалоба, а гениальный дипломатический ход.
— Мария Семёновна, мы так виноваты… — начала Катя.
— Да нет вины, — отрезала баба Маша. — Есть ситуация. Её и решаем. Всем миром. Любите кататься — любите и саночки возить. Хотите новую квартиру — налаживайте и дипломатические отношения с местной фауной. А теперь — простите, у меня борщ на плите может сбежать.
И, грациозно развернувшись, она вышла из квартиры, оставив молодую пару с пакетиком шариков и с новым, неожиданным знанием о том, как вести дела в этом мире.
***
Прошла неделя. Ремонт в квартире №12 бушевал с новой силой, но отряды усатых переселенцев больше не беспокоили бабу Машу. Её шарики, разложенные и у себя, и, как она позже узнала, щедро рассыпанные смущёнными соседями по своим строительным дебрям, сделали своё дело. Тараканья разведка доложила командованию, что направление опасное, гостеприимством не отличается, и лучше пересидеть.
В субботу утром баба Маша пекла пироги с капустой. Тесто, пухлое и послушное, пахло дрожжами и теплом. Солнце заливало кухню золотом, играя бликами на банках с вареньем.
Раздался стук в дверь. Не громкий, почти застенчивый. На пороге стояли Катя и Артём. В руках у Кати была коробка дорогого чая, у Артёма — бутылка хорошего подсолнечного масла «для пирожков». Оба были чистые, приглаженные, с лицами, излучающими благодарность и лёгкий остаточный стыд.
— Мария Семёновна, мы… мы пришли поблагодарить, — сказала Катя, протягивая чай.
— И извиниться ещё раз, — добавил Артём.
Баба Маша улыбнулась, её сливовые глаза смягчились.
— Заходите, чего на пороге стоить. Пироги как раз подходят. Чай настоящий, с плюшками, лучше вашего магазинного.
Они сели за кухонный стол, который мгновенно стал уютным и гостеприимным. Пахло сдобой и душевным покоем.
— Значит, утихомирился ваш народец? — спросила баба Маша, разливая чай по кружкам.
— Полный аншлаг! — радостно воскликнул Артём. — Ваши шарики… они волшебные! Ни одного не видели!
— Не волшебные, — поправила его баба Маша. — Здравый смысл. Зачем бежать, если везде одинаково? Дипломатия. Таракан он тоже жизнь любит. А вы им альтернативу не оставили: или травиться у меня, или травиться у вас. Они выбрали — не вылезать. Умнее некоторых людей.
Катя рассмеялась.
— Вы, Мария Семёновна, прямо стратег!
— Жизнь научила, — скромно сказала баба Маша, ставя на стол тарелку с румяными, дымящимися пирогами. — Всегда нужно смотреть в корень. Проблема не в тараканах. Проблема в щелях. И физических, и житейских. Вот вы щели в стенах зашпаклюете, а я… я вам щель в соседских отношениях, можно сказать, замазала. Чтобы не дуло. Кушайте, не стесняйтесь.
Они ели горячие пироги, разговаривали о будущем ремонте, о работе, о жизни. Баба Маша дала пару советов по выбору обоев («не берите эти модные тёмные, в комнате будет как в склепе») и по уходу за фикусом, который Катя хотела купить.
Когда молодые уходили, уже совсем другими людьми — не виноватыми соседями, а почти что роднёй, баба Маша проводила их до двери.
— Заходите, как будет время. Конфликт исчерпан. Только вы уж там с перфоратором поаккуратнее в выходные. Любите кататься — любите и саночки возить. А то ведь не только тараканы бывают мигрантами. Бывают и мигрени у соседей.
Они засмеялись и пообещали.
Закрыв дверь, баба Маша вернулась на кухню, к немытой посуде и остаткам теста. За окном садилось солнце, окрашивая небо в персиковые тона. Она вздохнула с глубоким, тихим удовлетворением.
Порядок был восстановлен. Не только в её квартире, но и в незримой, хрупкой вселенной человеческих отношений. Проблема была решена не шумной атакой, а тихой, мудрой осадой. Не мытьём, так катаньем. А лучше — и мытьём, и катаньем, да ещё и с пирогами на посошок.
Ибо главный смысл, понятный ей, старой, мудрой женщине, был прост: чтобы решить любую, даже самую мелкую и противную проблему, нужно обратиться к её источнику. И сделать это с достоинством, с юмором и, если получится, с пирогами. Чтобы всем — и людям, и даже гипотетическим тараканам — было понятно: здесь живут по совести и по уму.