Гл. 33
«– Невозможно представить, что ты был во втором внимании девять дней, – продолжал дон Хуан. – Девять дней – это секунда для бросившего вызов смерти, но вечность для нас. – Если ты до сих пор не можешь вспомнить всего, чему я тебя обучал во втором внимании, – подумай, насколько труднее должно быть вспоминание того, чему учил тебя бросивший вызов смерти. Я только учил тебя менять уровни осознания; бросивший вызов смерти заставлял тебя менять вселенные.» КК, кн. 9.
Мои пальцы сжали мраморный край купели со святой водой так, что, казалось, он оставит вмятины на костях. Запах воска, пыли и тысячелетней каменной сырости стоял в ноздрях плотной массой.
— Она там, сзади, — проговорил дон Хуан, и его шёпот прозвучал как приговор.
Я поднял взгляд. Три женщины в дальнем ряду. Одна из них обернулась. Улыбнулась. Кивнула мне.
Мир не поехал, не развалился. Он схлопнулся. Как падающая звезда, он сжался до размеров этой улыбки, этого кивка, и вес этого маленького жеста раздавил все мои внутренности в лепёшку. Я вылетел из церкви как пуля, на автомате, даже не думая. Дон Хуан поймал меня на улице. Его смех был нечеловеческим — звуком лопающихся в огне пузырей.
И тогда в груди, под рёбрами, зазвучал голос. Голос эмиссара, который я слышал лишь в сновидении. Холодный, без интонаций, как скрип камня по камню.
«Идти в дом дона Хуана — значит идти к смерти. Неужели это неочевидно?»
Я застыл. Это был не выбор. Это — геометрия. Тупик с единственным выходом. Выходом назад, в тот запах воска и ту улыбку.
— Давай вернёмся, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал чуждо.
Я вошёл в церковь вторым, за доном Хуаном. Шагнул внутрь — и пространство вздохнуло. Оно не расширилось. Оно стало глубоким. Каменные стены отступили в бесконечную даль, превратившись в тёмные скалы незнакомого ущелья. Просветы между ними затянулись молочной, неподвижной пеленой. Пол под ногами перестал быть плитами — он стал чёрным, зеркальным, и в нём пульсировали отражения несуществующих звёзд.
Женщина поднялась с колен и повернулась ко мне. Но это была уже не женщина. Это была фигура отсутствия. Контур, вырезанный из самой ткани этой странной реальности. Внутри контура клубилось, переливаясь, нечто вязкое и тёмное, как старая кровь, смешанная с моторным маслом. Оно не имело глаз, но оно смотрело.
— Карлос, — сказал голос. Он шёл не от фигуры, а отовсюду сразу, из чёрной воды под ногами, из молочного неба. — Ты пришёл отдать долг, долги нужно возвращать.
Это были последние слова, которые я понял. Потому что она — оно — просто потянулось.
Не рукой. Всем своим контуром отсутствия. И чёрная вода с пола взметнулась столбом, обвила меня с ног до головы. Она была ледяной и при этом обжигающе липкой. Она не просто касалась кожи. Она входила — через поры, через глаза, через рот, который я открыл для крика, но не издал ни звука.
И потащила. Вниз.
***
Первое, что я осознал — это тишину. Не отсутствие звука. А тишину как субстанцию. Густую, тяжёлую, как масло. Я лежал в ней, и она давила на барабанные перепонки, на грудную клетку.
Я открыл глаза. Надо мной висело небо. Но не небо. Это была внутренняя поверхность гигантской, пульсирующей сферы. Её стенки были полупрозрачны и мерцали холодным, тусклым светом, будто светились сами собой, без источника. Иногда по ним пробегали медленные, жилистые разряды — синие, фиолетовые. Энергия? Нервы? Я не знал.
Я попытался сесть. Моё тело слушалось, но движения были неправильными, я ожидал одного, а выходило другое. Слишком плавным, будто я плыл в сиропе. Я был гол. Кожа светилась тем же тусклым, внутренним светом, что и стены сферы. Я был энергетическим телом. Я был в сновидении. Но это было не то гибкое, управляемое сновидение, к которому я привык. Это был плен.
— Это место между, — прозвучал голос. Он пришёл не извне, а возник прямо в центре моей головы, как моя собственная мысль, но чужеродная. — Склад. Кладовая для того, что не нужно ни здесь, ни там.
Фигура отсутствия материализовалась передо мной. Теперь она обрела более чёткую форму — вытянутую, антропоморфную, но без лица, без пола. Её поверхность переливалась, как крыло мухи.
— Ты — долг, Карлос. Дон Хуан взял у меня знание. Две позиции точки сборки. Кости для его картины мира. Теперь его очередь отдавать. Твоя очередь.
— Чего ты хочешь? — спросил я. Мой голос прозвучал хрипло и слабо, его поглотила тишина-масло.
— Твоей формы, — просто сказало существо. — Твоего паттерна. Того, как твоя точка сборки любит ложиться. Как твоё осознание предпочитает изгибаться вокруг эманаций. Ты — нагваль. Твой узор… редкостный. Я коллекционирую редкости.
Оно подняло руку — или то, что я счёл рукой. И пространство вокруг нас заиграло. Из тишины всплыли образы. Не картинки. Целые сценарии, которые я переживал непосредственно собой.
Я увидел себя вороной. Не просто увидел — я стал ей. Ощутил лёгкость полых костей, жёсткость перьев о воздух, круговой обзор, холодный, расчётливый ум, жаждущий блестящего. Это была не метафора. Это была одна из тех самых «позиций», которые дон Хуан получил в дар. И она была живой, детальной, законченной, как отточенный навык.
Рядом всплыл другой «я» — я-олень, с ветвистыми рогами, полными тяжести и достоинства, с потрясающим обонянием, улавливающим страх за мили. Потом — я-змея, холодная, чешуйчатая, с двойным языком, ощущающим тепло добычи.
Их были десятки. Может, сотни. Все — дары, полученные нагвалями линии. Все — украденные, отточенные, законсервированные здесь паттерны осознания. Коллекция арендатора.
— Я не отдам тебе себя, — выдавил я, отшатываясь от этих призраков.
Существо рассмеялось. Звук был похож на трение стеклянных стружек.
— Ты уже отдаёшь. Просто находясь здесь. Эта сфера… она высасывает. Медленно. Твоя уникальность диффундирует в мои архивы. Девять суток — и твой отпечаток станет моим. Ты станешь ещё одним экспонатом. А твоё пустое тело вернётся туда, чтобы доживать свой срок, не помня, кем было.
Ужас был настолько полным, что превратился в пустоту. Я остался один. Существо растворилось, оставив меня в компании его коллекции. Призрачные «я» плавали в тишине, мерцая, как фосфоресцирующие медузы. Они не были враждебны. Они были просто… законсервированы. Завершены. Как бабочки в коллекции.
Время здесь текло иначе. Не линейно. Волнами. Иногда оно сжималось в точку, и я проживал час за секунду — в бешеной попытке найти щель, слабину в ткани сферы. Я бил в стены, пытался прожечь их намерением, кричал — но звук тонул в тишине, а стены лишь поглощали энергию, слегка ярче вспыхивая.
Иногда время растягивалось. Наступали периоды чудовищного, всепоглощающего одиночества. Я лежал на чёрном, неотражающем теперь дне сферы и смотрел в её пульсирующий потолок. Я думал о доне Хуане. О его смехе на площади. Он знал. Он знал именно это. Он прошёл через свой вариант этого ада. И он выжил. Как?
Ответ пришёл не как мысль, а как ощущение в энергетическом теле. Лёгкое, едва уловимое биение — ритм, отличный от пульсации сферы. Свой собственный. Ритм моего осознания. Уникальный. Тот самый «узор», который жаждало заполучить существо.
И я понял его стратегию. Оно не атаковало. Оно создавало вакуум. Пустоту, тишину, изоляцию. Чтобы моё собственное осознание, лишённое внешних опор, начало расползаться, терять форму, как газ в безвоздушном пространстве. Чтобы я сам отдал ему себя, просто истощаясь.
Значит, мне нужно было не ломать стены. Мне нужно было укрепить центр. Удержать свою форму вопреки рассеиванию.
Я сел, скрестив ноги, как меня учили для созерцания. Но это было не созерцание. Это была осада. Я собирал себя. Не по памяти, не по мыслям. Я собирал себя по ощущению. По тому, как моя энергия предпочитала течь. По тому ритму, что бился внутри. Я не боролся с пустотой. Я просто… был. Твёрдым. Неподвижным. Атомом в центре вселенной тишины.
Часы, дни — не знаю. Временами меня навещали «гости». Не само существо, а его… слуги? Проекции?
Однажды тишину разрезал тонкий, как лезвие, звук. Из молочной пелены неба выплыло нечто. Оно было похоже на гигантского, полупрозрачного ската. Его плоское тело колыхалось, по краям шлифуя пространство, которое звенело, как разбитое стекло. У него не было глаз, но оно остановилось прямо надо мной. Я чувствовал его внимание — холодное, аналитическое, как щуп, опущенный в мою сущность. Оно ничего не сказало. Просто висело, изучая мой «узор», мое сопротивление рассеиванию. Потом так же бесшумно растворилось назад в пелене. Разведчик.
В другой раз из чёрного «пола» выросли щупальца. Не физические, а сплетённые из сгустков самой тьмы. Они поползли ко мне, медленные, неотвратимые. Они не хотели схватить. Они хотели обвить, прилепиться, слиться с моим свечением и начать вытягивать его ритм, подстраивая под пульс сферы. Я не двигался. Я сконцентрировал всё своё намерение в одно: «Нет». Не крик. Не мысль. А чистое, безоговорочное намерение отторжения. Щупальца наткнулись на невидимый барьер в сантиметре от моей кожи, завились, будто обожжённые, и с шипением ушли обратно в черноту.
Я не был героем. Я сжимался. Я истощался. Моё свечение тускнело. Но узор, ритм — он держался. Как упрямая, простая мелодия пейотной песни, которую нельзя забыть.
И вот, в один из моментов, когда одиночество стало невыносимым и я готов был закричать просто чтобы услышать любой звук, кроме этой тишины, — произошёл сдвиг.
Не во мне. В сфере.
Одна из её стенок, пульсирующая и молочная, вдруг просветлилась. Она стала не прозрачной, а… проницаемой для взгляда. И я увидел.
Я увидел второе внимание не как абстракцию, а как ландшафт.
Там не было привычных объектов. Там были сгустки, вихри, фигуры из света и тени, которые находились в вечном, медленном движении. Одни напоминали шары, но их поверхность была покрыта сложными, вращающимися узорами. Другие — тороиды, кольца, внутри которых метались искры осознания. Третьи — нечто вытянутое, колоколообразное, испускающее тонкие, щупальцевидные отростки, которые нащупывали пространство.
Это были неорганические существа. Не «союзники» в привычных масках. А то, что стояло за масками. Их энергетические формы, их истинные паттерны. Я видел их не глазами, а всем своим энергетическим телом. Я чувствовал их разность. Одни были резонирующими, почти родственными — их «шаровость» была отражением моей собственной формы, но вывернутой, смещённой на некий «угол». Другие были чужеродными до отвращения — их структуры были ломаными, асимметричными, их ритмы как ножом резали моё восприятие.
И среди этого калейдоскопа я увидел её. Точнее, его. То самое существо, что держало меня здесь. Его паттерн был не шаром и не тором. Это была сложная, многослойная спираль, закрученная сама в себя, как раковина какого-то невообразимого моллюска. Она была красивой и ужасной одновременно. Абсолютно завершённой, самодостаточной. И абсолютно пустой в центре. Ей нужны были чужие узоры, чтобы заполнить эту пустоту. Чтобы что-то чувствовать, помимо собственного, совершенного одиночества.
Видение длилось мгновение. Стенка снова помутнела, вернувшись в состояние молочной пелены. Но этого было достаточно.
Мой ужас сменился… не жалостью. Пониманием. Арендатор был не демоном. Он был коллекционером. Существом добившимся всего, застрявшим в вечном поиске новизны, которую оно само уже не могло породить. Его дары — это не щедрость. Это крючки. Способ приманить к себе редкие экземпляры осознания и снять с них слепок.
И дон Хуан… он взял два крючка. Он сумел вырваться, оставив коллекционеру лишь копии, но сохранив оригинал себя. Он заплатил, но не всем собой.
Эта мысль стала вторым дыханием. Я был не жертвой. Я был нагвалем в испытании. Как и он. Как и все до меня.
Я не знаю, сколько прошло времени после этого. Часы слились в сутки, сутки — в неразличимую массу. Но я больше не боролся. Я практиковал. Я использовал этот вакуум, эту тишину, как самый чистый тренажёр для намерения. Я не просто удерживал свой узор. Я изучал его. Играл с ним. Пытался сместить точку сборки в его пределах, найти в нём новые оттенки, новые возможности. Я делал это не для того, чтобы сбежать. А чтобы стать больше, чем может вместить эта сфера. Чтобы мой «экспонат» стал для неё неподъёмным.
В один из моментов, когда я почти достиг какого-то нового, незнакомого состояния внутри своего же паттерна, существо материализовалось передо мной снова.
Оно смотрело на меня. Его безликая поверхность переливалась быстрее, почти нервно.
— Ты… крепче, чем должен быть, — прозвучало в моей голове. В его «голосе» впервые появился оттенок — не злобы, а… раздражённого любопытства.
— Ты не ломаешься. Ты… гнешься. И становишься прочнее.
Я не ответил. Я просто держал свой узор. Ярче, чётче, чем когда-либо.
— Интересно, — «сказало» оно. — Может, в этот раз… Может, я возьму не весь узор. А лишь… изгиб. Тот новый изгиб, что ты только что нашел.
Оно протянуло свою тенеподобную конечность. И в этот раз оно не хотело обвить. Оно хотело коснуться. Точечно. Чтобы скопировать только что рождённую мной вариацию.
И я понял — это момент. Либо оно получит свой новый «экспонат», и я останусь здесь, истощённый, но живой, чтобы оно могло наблюдать за дальнейшим развитием моего узора. Либо…
Либо я должен был сделать то, чему меня не учили. То, для чего не было инструкций.
Я не отпрянул. Я подставился.
Я позволил его прикосновению коснуться моего свечения. Ледяной, высасывающий укол. И в тот же миг я не стал сопротивляться оттоку. Я направил его. Не свой основной узор. А тот самый, новый, только что найденный изгиб. Я сделал свой крик материальным в этот момент. Я впрыснул свою энергию внутрь этого изгиба — и там, внутри, развернул его.
Я не отдал копию. Я попытался передать процесс. Не статичный «экспонат», а само движение осознания, сам момент открытия. Хаос творения внутри порядка формы.
Существо дёрнулось, как от удара током. Его переливы остановились, замерли на мгновение в хаотическом узоре. Оно отдернуло конечность.
В сфере воцарилась абсолютная, давящая тишина. Тише, чем когда-либо.
Потом оно рассмеялось. На этот раз смех был другим — низким, грудным, почти… человеческим.
— Хитро, — прозвучало у меня в голове. — Очень хитро. Ты пытаешься дать мне не мёртвый слепок, а семя. Семя, которое прорастёт во мне беспорядком. Которое заставит меня… измениться.
Оно помолчало.
— Я не могу принять такой дар. Он нарушает правила коллекции. — В его «голосе» слышалась не злоба, а что-то вроде… уважительного сожаления. — Ты бесполезен как экспонат. Ты — как щепка, которая цепляется за берег, когда река пытается унести её. Упрямая, неудобная щепка.
Стены сферы вдруг замигали, учащённо пульсируя. Молочная пелена наверху заклубилась, потемнела.
— Твой срок истёк, Карлос, — сказало существо. Его форма начала терять чёткость, расплываясь. — Девять суток. Долг оплачен. Не тем, чем я хотела. Но оплачен. Теперь… убирайся. И передай дону Хуану… что его ученик оказался слишком похож на учителя. Это раздражает. Совершенно в духе Сталкинга делать всё наоборот. Поэтому, на самом деле, я заранее взяла с тебя плату за свои будущие дары, но ты не принял их, и я, пожалуй, не знаю что мне теперь поделать, - хихикнула женщина из церкви, как бы проступив из существа.
Чёрная вода снова хлынула из ниоткуда, обволокла меня, потащила. На этот раз — вверх. Прочь из тишины. Прочь из сферы. В стремительный, оглушающий вихрь света и давления.
«Сделай усилие, нагваль, – заставлял меня женский голос. – Не проваливайся. Поверхность, поверхность. Используй технику своего сновидения.» КК, кн. 9.
….
«– Останься здесь со мной навсегда, – произнесенное мною звучало, как замедленная запись на пластинке. Она ответила что-то непонятное. Я хотел засмеяться, но меня закружил вихрь.»
«Когда я проснулся, в гостиничном номере никого не было. Я не представлял, как долго я спал. Я совершенно растерялся, не найдя Кэрол рядом с собой. Быстро одевшись, я спустился в фойе поискать ее. Кроме того, я хотел развеять странную дремоту, которая все еще владела мной. За столом управляющий сказал мне, что американка, которая сняла номер, ушла минуту назад. Я выбежал на улицу в надежде догнать ее, но ее нигде не было видно. Был полдень; на безоблачном небе светило солнце. Было жарко.
Я пошел в церковь. Мое удивление было искренним, но притупленным, когда я обнаружил, что видел эти архитектурные детали в сновидении. Оттуда я медленно отправился к дому дона Хуана, продолжая искать Кэрол. Я был уверен, что найду ее там, что она меня ждет. Дон Хуан принял меня так, как будто я вернулся из лап смерти. Он и его компаньоны были в сильном возбуждении, с любопытством меня осматривая. – Где ты был? – требовательно спросил дон Хуан.
Я не мог понять причины всей этой суеты. Я сказал ему, что провел ночь с Кэрол в гостинице у площади, потому что у меня не было энергии вернуться из церкви к нему домой, – но ведь они и сами об этом знали.
– Мы ничего об этом не знали, – Кэрол Тиггс вообще с нами не было, – сказал он. – А тебя не было девять дней.»
КК, кн. 9. Глава 13. Полет на крыльях намерения.
— Девять… дней? — прохрипел я.
Он кивнул, едва заметно.
— И? — спросил он. Один-единственный слог, в котором помещалось всё: «Что ты увидел? Что выбрал? Кем вышел?»
Я отдышался. В груди, под рёбрами, всё ещё отдавался тот самый, уникальный ритм. Мой узор. Не тронутый. Обогащённый.
— Он… коллекционер, — проговорил я, с трудом подбирая слова для невыразимого. — Он не злой. Он… пустой. И ему нужны наши узоры, чтобы что-то чувствовать. Я отказался от даров, хотя сам не пойму, каким образом.
Дон Хуан медленно кивнул, как будто я сказал нечто очевидное.
— Значит, ты не стал ни отрешенным, ни индульгирующим, — тихо сказал он. — Ты сделал третье. То, чего не делал никто.
Я не мог вспомнить ничего, кроме того, что помнил без труда. Память была выжженным полем, где торчали лишь обугленные столбы: церковь, чёрная вода, спираль, молчание. Я проспал сутки, может, двое, пробуждаясь только чтобы жадно пить воду и снова проваливаться в сон, который был глубже и темнее любого сновидения.
Когда я наконец смог сидеть, не чувствуя, что мир плывёт, дон Хуан принёс мне миску какого-то густого варева. Я ел молча. Он сидя напротив, внимательно наблюдал, как дрожит моя рука, поднося ложку ко рту.
Я вдруг вспомнил аналогичную ситуацию, когда выдержал битву в мире неорганических существ, но следующая мысль заставила меня неуклюже вскочить с постели, уронив еду на пол. Это было – то же самое событие! Словно не было ни календарей, ни событий внешнего мира, ни самого мира людей! Это было так трудно передать: моя жизнь оказалась не хронологией событий, а пирамидой. То что я помнил как прохождение вторых врат, абсолютно являлось в одном из слоев моей памяти этим самым событием прохождения четвертых врат! Так будто два события были одним и тем же событием. То, что было миром теней на одном слое моей памяти, оказалось Арендатором на другой! Мои эмоции и силы погасли так быстро, что я чуть не потерял сознание.
- Фокусы второго внимания, - понимающе кивнул дон Хуан, собирая еду с пола – теоретически вообще все события являются всего лишь одним событием, расположенным по бесконечной иерархии измерений, время – вообще скорее вертикально, чем последовательно, вектор времени жизни – лишь проекция трехмерного времени…, я отключился, исчерпав силы окончательно…
Флэшбэк 1: Реанимационный стол.
Я лежал на холодной, необъятной поверхности. Не тело – сгусток восприятия. В меня были воткнуты миллионы тончайших светящихся нитей. Одни вибрировали болью – это были потребности, страхи, привязанности. Другие – сладкой истомой: воспоминания, надежды, чувства. Третьи – просто данными: зрение, слух, тактильность. Все вместе они создавали иллюзию меня. Без них оставалась бы лишь точка осознания, инертная и тихая. «Вот он, – подумал я с леденящей ясностью, – реанимационный стол второго внимания. А я – существо-источник. И моя свобода – это анекдот. Свобода раба – это право выбрать, к какой стене приковать цепь». Я увидел, как некоторые нити можно было отсоединить усилием – и мир терял краски, звуки, смыслы. Но точка «Я» оставалась. Шокирующе пустой и… целой.
Флэшбэк 2: Диалог с Доном Хуаном (которого, возможно, не было).
Мы сидели не в Соноре, а в пустом пространстве, похожем на ту самую сферу Арендатора.
– Ты говорил, что не знаешь, что такое свобода, – сказал я ему. – Это потому, что её нельзя знать, находясь на проводах? Ею можно только стать?
Его силуэт усмехнулся.
– Знание о свободе, полученное из вторых рук, – это инструкция по эксплуатации новых, более красивых цепей. Толтеки не лукавили. Они констатировали факт: пока ты живёшь как человек, ты не знаешь, каково это – быть свободным. Ты можешь только догадываться, отрывая по одному проводу и наблюдая, что остаётся. Остаётся тишина. И в ней – твой собственный, не заимствованный ритм. Это и есть начало автономии.
– Но это же смерть для того, кем я себя считаю!
– Именно. Самая элегантная из смертей. Не конец, а оплата долга иллюзии. Возврат взятых в аренду ощущений. После этого начинается настоящая бухгалтерия.
Флэшбэк 3: Женщина в церкви как хирург.
Она стояла передо мной не как соблазнительница или учитель, а как техник. В её руках был не веер, а пучок тех самых нитей, что тянулись от меня в темноту.
– Я предлагала тебе дары, Карлос. Новые провода. Более тонкие, мощные, дающие доступ к иным реальностям. Но ты инстинктивно отказался. Почему?
– Потому что это был бы тот же самый принцип, – выдавил я. – Зависимость. Пусть даже от магии. А мне нужна… автономность.
Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
-… ты упёрся. Захотел быть не сильным, а целым. Начал искать положение точки сборки, которое не зависит ни от каких щупов.
– И что же я нашёл?
– Пока – только вопрос. И это уже немало. Теперь ты знаешь, что твоя «личность» – это временный пучок заимствованных реакций. А свобода начинается с признания этого факта. Всё остальное – техника…
…Мы прогуливались по Мехико, когда я, как мне казалось, достаточно пришел в себя.
— Что же я сделал такого удивительного? — спросил я. Он посмотрел на меня своими тёмными, непроницаемыми глазами. В них отражалось моё измождённое лицо.
— Ты попытался научить учителя, — сказал дон Хуан. И в его голосе прозвучала не похвала, а констатация факта, от которого становилось одновременно страшно и… свободно. — Это либо величайшая глупость, либо начало чего-то совершенно нового. Дух покажет. А сейчас тебе нужно есть и спать. В первом внимании ещё предстоит жить и добиться успеха.
И он указал жестом на ослепительный, шумный, невероятно плотный и реальный мир. Но я уже знал, что этот мир — лишь один из многих слоёв. И что в одном из них вращается спиральная раковина коллекционера, который теперь знает, что существуют щепки, которые нельзя добавить в коллекцию. Щепки, которые несут в себе не форму, а процесс. Не ответ, а живой, неудобный вопрос.
И этот вопрос теперь жил во мне. Глубже, чем память. В самом узоре.
Мы вошли в дом.
— Он говорил о коллекции, — проговорил я, и мой голос был хриплым, чужим. — О том, что ты взял у него два узора. Вороны и… ещё что-то.
Дон Хуан кивнул, не отрывая от меня взгляда.
— Вороны и ягуара. Да. Первое — для подвижности восприятия. Второе — для бесшумной силы, для удара из темноты. Инструменты.
— А что ты отдал взамен?
— Энергию, — просто сказал он. — Чистую, сырую силу осознания. То, что он может переработать в свою… ткань. Но не узор. Узор я оставил себе. Как оставляет сапожник, отдавая заказчику сапоги, но не своё умение их шить.
Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, на тот самый обмен много лет назад.
— Он — не учитель, Карлос. Он — архивариус. Ткач. Он плетёт огромный гобелен из украденных нитей — из наших сдвигов, наших открытий, наших уникальных изгибов осознания. Каждый нагваль нашей линии — новая цветная нить в его полотне. Некоторые нити яркие, как ягуар. Другие… более тонкие.
— Зачем ему это?
— Чтобы помнить, — сказал дон Хуан, и в его голосе прозвучала странная нота — не сочувствия, а холодного понимания. — Чтобы не забыть, что такое изменение. Сам он… завершён. Его спираль закручена до предела. Он может сдвигаться в тысячи позиций, но это всё — уже известные ему позиции. Он — библиотекарь в библиотеке, которую сам же и собрал. Но он не может написать новую книгу. Для этого ему нужны мы. Наши ошибки. Наш хаос. Наши… живые, неправильные узоры.
Он встал, подошёл к окну, за которым клубилась вечерняя мгла.
— Ты спрашивал, кто он. В книгах твоего мира его называли по-разному. Вечный Жид. Агасфер. Странник, осуждённый скитаться до скончания веков.
Я почувствовал, как холодные мурашки пробежали по спине. Не от страха. От узнавания.
— Легенда говорит, — продолжал дон Хуан, не оборачиваясь, — что он отказал в помощи тому, кто нёс свой крест. И был за это проклят на вечную жизнь. Красивая сказка для тоналя, ложь. Но в её основе — осколок истины.
Он повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, как высеченное из камня.
— Что, если «тот, кто нёс крест» — был не страдальцем, а другим ткачом, арендатором? Нагвалем иной структуры, пришедшим не для того, чтобы умереть, а чтобы прервать ткань? Чтобы предложить иной путь — не через накопление узоров, а через их сожжение в одном, ослепительном всплеске?
Я замер, чувствуя, как обрывки мыслей — спираль арендатора, пустота в её центре, его жажда новизны — начинают складываться в чудовищную, невозможную картину.
— Ты говоришь об…
— Я не называю имён, — резко оборвал он. — Имена — это крючки для важности. Суть — в динамике. Представь: есть Ткач, плетущий бесконечное полотно из опыта, из памяти, из законов. Он считает, что это и есть бессмертие — сохранить всё. И есть… Другой. Который говорит: «Бессмертие — не в сохранении нити, а в умении её разорвать и завязать новый узел. Не в памяти, а в прощении памяти, умножении на ноль. Не в законе, а в милости, которая стоит над законом».
Дон Хуан сделал паузу, давая мне впитать.
— Их встреча — не случайность. Это столкновение двух принципов. Двух способов быть вечным. Ткач предлагает знание — тысячи позиций, тысячи путей. Другой предлагает веру — один прыжок в неизвестное, один акт абсолютного доверия к духу. Один собирает. Другой — раздаёт. Ткач арендует места в своей реальности. Другой — дарит свою реальность, даже если за это нужно расплатиться единственной жизнью в ней.
Я сидел, оглушённый. Церковь, крест, вечный жид… это не было религией. Это была магическая история, разыгранная на уровне сдвигов точки сборки.
— И… тот, другой, — выдохнул я, — он специально позволил отвергнуть себя? Чтобы… дать Ткачу шок? Сдвинуть его точку сборки не в новую позицию, а в… в состояние вопроса?
На губах дона Хуана дрогнуло подобие улыбки.
— Возможно. Или, может, Ткач, оттолкнув его, сам совершил непреднамеренный акт жестокости, который разорвал что-то в его собственном, совершенном узоре. И этот разрыв стал воротами для чего-то нового. Для сострадания, которого не было в его библиотеке. Для понимания, что даже совершенный узор может быть тюрьмой.
Он вернулся к столу, сел напротив.
— Так родился «Арендатор» нашей линии. Не проклятый, а изменённый. Существо, в чью спираль была вплетена трещина. Трещина сомнения. И чтобы понять эту трещину, чтобы заполнить её, ему понадобилось начать коллекционировать не просто узоры, а живые попытки их преодоления. Наши попытки. Он ищет не копии. Он ищет тот самый момент, когда нить рвётся и рождается новое. Момент, который он сам когда-то не смог или не захотел прожить.
Тишина в комнате стала густой, наполненной смыслом.
— А мы… мы для него что? Ученики? Жертвы? — спросил я.
— Мы — иглы, — сказал дон Хуан без тени иронии. — Острые, неудобные, которые тычутся в его ткань, пытаясь проткнуть её насквозь, чтобы увидеть, что за ней. Одни ломаются. Другие гнутся. Некоторые… как ты… пытаются не проткнуть, а пришить что-то новое. Оставить не дырку, а заплатку из собственного, живого материала.
Он посмотрел на мои руки, всё ещё дрожащие от слабости.
— Он не злой, Карлос. Он — необходимый. Как тень необходима свету. Как вопрос необходим ответу. В эпоху, что подходит к концу, он был хранителем правил. Тем, кто не давал линии окончательно свернуть в трясину древних магов, предлагая им вместо тёмных ритуалов — дары силы, но по своей, чёткой таксе. Он структурировал наш хаос. Дисциплинировал наше безумие.
— А что будет в новой эпохе? — прошептал я.
Дон Хуан пожал плечами. В этом жесте была вся бездна его знания и его незнания.
— Правило меняется. Ткань, возможно, будет соткана из иных нитей. Иглы станут иными. Или необходимость в Ткаче отпадёт вовсе. Кто знает? — Он пристально посмотрел на меня. — Может, его роль сыграна. Может, последним даром, который он ждёт от нагваля, будет не новый узор, а… окончательный расчёт. Разрыв контракта. Освобождение арендованного места.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как тяжесть этих слов давит на меня, но уже иначе — не как груз, а как ответственность. Я был не жертвой, не экспонатом. Я был иглой в гигантской, длящейся тысячелетия игре, где люди, всех времен и народов были лишь пешками. И моя встреча с арендатором была не концом, а… частью диалога. Диалога между тканью и тем, что пытается её изменить.
— Он сказал передать тебе, что твой ученик оказался слишком похож на учителя, — вспомнил я. — И что это раздражает. Я пересказал ему в лицах: «Заставить тебя кричать в моем сне – это его способ направить мне свое послание. Ты должен признать, что он действительно умен. – Ты вопишь, как дурной осел во время случки.» КК, кн. 9.
Впервые за много дней я увидел, как дон Хуан искренне, по-настоящему рассмеялся. Звучно, долго, с облегчением, от всей души.
— Прекрасно! — воскликнул он, вытирая слезу из уголка глаза. — Значит, работа продолжается. Значит, игла всё ещё остра. Значит, в его совершенной ткани появилась ещё одна, неровная, упрямая петля.
Он встал и потрепал меня по плечу.
— А теперь хватит. Ты узнал больше, чем должен был, и меньше, чем хотел. Так всегда. Иди спи. Ты всё ещё похож на выжатый лимон. Завтра… завтра мы поговорим о чём-нибудь простом. О ветре, например. Или о том, как правильно красться за кроликом.
И он вышел, оставив меня наедине с тишиной, которая теперь была наполнена не ужасом пустоты, а тихим, мощным гулом значения. Я был нитью. Я был иглой. И где-то в бескрайних залах второго внимания гигантский Ткач, вечный и одинокий, разглядывал новый, непокорный стежок, оставленный мной на краю его бессмертного полотна.
И в этом, как понял я, и заключалась вся хитроумная, невыразимая милость духа.
Женщина в церкви совершенна, но нашим правильным и эффективным отношением к ней должна быть неприязнь.
