ЛиАЗ‑677: автобус, который увозил нас из детства
Есть техника, о которой вспоминают сухо: годы выпуска, мощность, расход, цифры. А есть техника, про которую говорят почти как про человека — с нежностью, обидой и тёплой болью. ЛиАЗ‑677 был именно таким. Не просто «автобусом», а свидетелем времени. Он видел, как город просыпается и как к вечеру выдыхает, как люди взрослеют, как затихают заводские гудки и пустеют дворы. Он не просто ездил — он вывозил жизнь по маршруту, круг за кругом, пока однажды его не вычеркнули как лишнюю строку.
Он редко приходил «идеальным». Иногда с опозданием, иногда рывками — будто ему и правда тяжело. Но приходил. Зимой заводился с характером: неохотно, через кашель и рычание — как старик, который встаёт с кровати и делает вид, что ему «нормально». Водитель хлопал по панели, ругался — и это было не про злость, а про бессилие: ты зависишь от железа, а железо зависит от погоды. И вот победа — мотор схватывает, автобус дрожит всем телом, как живой, а в воздух поднимается знакомый коктейль запахов: бензин, мокрые рукавицы, горячий металл. Запах времени.
Внутри ЛиАЗ был отдельным миром. Его нельзя было перепутать на слух: знаменитый «звон бутылок» у ЛиАЗ‑677М будто специально создан, чтобы стать легендой. Пол часто был влажным, окна — вечной матовой дымкой, через которую город выглядел чужой акварелью. Сиденья, поручни, двери — всё звучало. Он не просто ехал, он разговаривал: скрипом, звоном, стуком, тяжёлым дыханием двигателя. На поворотах салон наклонялся — и люди наклонялись вместе с ним. Не только телом, но и судьбой: кто на работу, кто в техникум, кто к больной матери, кто на свидание, от которого потом останется одна фотография и ком в горле.
В ЛиАЗе не было личного пространства — зато была общая правда. Стояли плечом к плечу, слышали чужие вздохи, чужие разговоры, привычные «пропустите, мне выходить» и «не толкайтесь». Здесь многие впервые ощущали взрослую жизнь — тесную, неизбежную, без лишних иллюзий. И в этом, как ни странно, было тепло. Не от печки — от того, что ты не один. Город мог быть холодным, очереди — длинными, зарплаты — маленькими, но автобус всё равно вёз тебя домой. Домой — главное слово.
Он возил всех: людей с авоськами, детей с ранцами, уставших рабочих в робах, стариков, которые садились осторожно, будто садились не на сиденье, а на собственные годы. Двери открывались — и в салон входила очередная история. Кто-то прятал слёзы, уткнувшись в воротник. Кто-то берёг букет, чтобы не смяли. Кто-то крепче сжимал пакет с лекарствами. Кто-то ехал молча, потому что разговаривать было не с кем. А ЛиАЗ делал своё: терпеливо тянул, гремел, тормозил и снова тянул. Он не обещал комфорта. Он обещал доехать.
Потом пришло время «нового транспорта» — тихого, гладкого, без запаха прошлого. В нём всё правильно: низкий пол, электронные табло, кондиционер. Но исчезло одно — ощущение, что город дышит вместе с тобой. Новый автобус не скрипит, не сопротивляется, не характерничает. Он стерилен. Он не помнит. Он не знает, как пахнет мокрая шинель и школьная тетрадь. Не знает, каково это — возвращаться зимой в темноте, когда на стекле замерзает узор, и ты пальцем рисуешь маленькое «окошко», чтобы понять: ещё далеко?
ЛиАЗ‑677 не ушёл красиво. Его не провожали парадом. Его просто убрали: «списать», «утилизировать», «в металлолом». Словно стёрли фотографию, на которой был целый город. Где-то на окраинах, за заборами и складами, ещё стоят такие автобусы — выгоревшие, мятые, с пустыми глазницами фар. Пассажиров в них давно нет, а шум будто остался. Если долго смотреть на ржавый бок, кажется: сейчас откроются двери, зайдёт школьник с портфелем, женщина с тяжёлой сумкой, парень, который боится опоздать, и дедушка с мелочью на билет. Кажется — сейчас он вздрогнет, заурчит и поедет. Потому что он привык быть нужным.