Этот рассказ — не о войне.
Он о том, как любовь становится последней нитью между жизнью и исчезновением.
Посвящается всем, кто ждёт.
Он придёт»
Казань. Осень. Дождь стучит по подоконнику, как будто кто-то осторожно просит войти. Но Людмила знает — это не он. Саша бы не стал стучать. Он бы просто открыл дверь, сбросил сапоги у порога и сказал: «Мам, я дома».
А ещё — засмеялся бы тем самым смехом, что звучал за стеной, когда он возвращался с тренировки: громким, немного хрипловатым, таким, что даже соседский кот вздрагивал.
Часы на стене тикали, как будто считали его шаги.
Но дверь молчит уже два года, три месяца и семнадцать дней.
Она считает. Не потому что надеется — она знает. Знает, как знают о дыхании, о биении сердца. Саша жив. Просто задержался.
Военкомат прислал извещение: «Пропал без вести». Бумажка с печатью, сухими буквами, без души. Людмила положила её в ящик комода, под носки, которые вязала ему зимой перед отправкой. Носки так и не понадобились. Или понадобились — но не здесь.
Каждое утро она встаёт в шесть. Заваривает чай — два стакана. Один для себя, другой — напротив. На столе всегда лежит его любимое печенье «Юбилейное», в той самой жестяной коробке с цветочками, что он подарил ей на 50-летие. «Ты же любишь, мам, чтоб всё было красиво», — сказал тогда, улыбаясь.
Она моет полы. Гладит рубашки. Перестилает постель. Всё — как будто он вот-вот вернётся. В шкафу висит его куртка. Она иногда прижимает её к лицу и вдыхает — пыль, старый запах мыла, капля одеколона, который он брызгал перед свиданиями. А ещё — слабый отголосок дождя, будто он только что вошёл с улицы, мокрый, с растоптанными лужами на подошвах.
Как он может быть мёртв? Ведь он же обещал вернуться к весне…
По вечерам она зажигает лампадку перед иконой Николая Чудотворца. Молится долго, шепчет, плачет. Просит не за себя — за него. Чтобы его берегли, чтобы кормили, чтобы не мерз. Чтобы хоть кто-нибудь рядом был добр к нему.
Соседи перешёптываются. «Бедная… сошла с ума». Но Людмила слышит их сквозь стены. И не обижается. Как можно обижаться, если они просто не знают? Они не видели, как Саша в пять лет принёс ей ромашку, вырванную с корнем, и сказал: «Ты самая красивая, мама». Как он, подростком, ночью пришёл домой с разбитой губой, но глаза горели: «Я защищал пацана… он слабый был».
Однажды, в марте, когда снег уже начал подтаивать, и во дворе, словно в ответ на её молитвы, распустилась первая сирень — та самая, что он посадил ей в пятнадцать лет, — к ней пришёл почтальон. Сердце замерло. Может, письмо? Может, весточка?
— Людмила Ивановна, вам посылка.
Она распахнула дверь. Руки задрожали так, что планшет чуть не упал. Внутри — старый армейский планшет. На обложке — потёртая надпись маркером: «Саша, 3-я рота».
Никакого письма. Только блокнот. Последняя запись — обрывок:
«Если найдут — передайте маме… я старался…»
В комнате стало тихо. Даже дождь замолчал. Она села на пол, прижала планшет к груди и плакала — тихо, без звука, как будто боялась разбудить боль. Лампадку зажечь не смогла. Впервые за два года — не смогла.
Ночью ей приснился его голос: «Мам, не гаси».
Утром она поднялась раньше обычного — и зажгла лампадку первой.
Потом заварила два стакана чая.
Потому что он придёт.
Он не может не прийти.
Он знает — она ждёт.
И пока она ждёт, он жив.
Даже если весь мир забудет его имя — она помнит.
Людмила. Мать.
И этого достаточно, чтобы свет не погас.
Автор: Рафик Минибаев
