Вечер субботы разливался по просторной гостиной Рустема густым, как мед, смехом и звоном бокалов. Гости, давние друзья и партнеры по бизнесу, чувствовали себя легко и непринужденно. Рустем, как всегда, был душой компании: сыпал анекдотами, подливал в бокалы дорогое вино и с интересом слушал рассказы о чужих успехах. Он был в своей стихии, обаятельный и уверенный в себе мужчина, чья энергия, казалось, заполняла все пространство.
И только в уголке дивана, словно хрупкая фарфоровая статуэтка, сидела его молодая жена Жанна. Она была похожа на экзотический цветок в этом саду зрелых, состоявшихся людей. Ей было всего двадцать три, ему – сорок пять. Двадцать два года разницы, которые сегодня ощущались как пропасть. Каждый раз, когда Рустем смеялся над шуткой, которую она не понимала, или с жаром обсуждал события двадцатилетней давности, эта пропасть становилась шире. Он был центром вселенной для всех, кроме нее. Для нее он был далекой, сияющей звездой, до которой невозможно дотянуться.
Обида подступала к горлу горьким комом. Он даже не посмотрел в ее сторону за последний час. Не коснулся ее руки, не подмигнул, не спросил, не скучно ли ей. Словно ее и не было.
— Рустем, я пойду, — тихо сказала она, подойдя к нему. — У меня дела.
Он обернулся, на мгновение оторвавшись от оживленной беседы.
— Какие дела, милая? Уже поздно.
— Важные, — отрезала она, чувствуя, как дрожат губы.
— Жанночка, подожди, я тебя подвезу, — он тут же забеспокоился, его лицо смягчилось. — Дай мне пять минут, я только…
— Не нужно! — ее голос прозвучал резче, чем она хотела. — Я сама.
Не дожидаясь ответа, она выскользнула из гостиной, на ходу накидывая легкое пальто. Рустем бросился за ней, но успел лишь увидеть, как хлопнула входная дверь. Он растерянно постоял в прихожей, а потом вернулся к гостям, натянув на лицо виноватую улыбку. Но праздник был безнадежно испорчен. В его душе поселилась тревога.
Жанна не вызвала такси. Она шла по вечерним улицам, глотая холодный воздух и слезы. Куда идти? Только в одно место, где ее всегда ждали и понимали без слов. К отцу.
Едва переступив порог родной квартиры, она бросилась в его объятия и разрыдалась. Отец, мудрый и спокойный человек, всего на два года старше ее мужа, молча гладил ее по волосам, давая выплакаться. Он не задавал вопросов, зная, что она расскажет все сама, когда будет готова.
Тем временем Рустем, кое-как проводив гостей, метался по опустевшей квартире. Тревога переросла в панику. Он набирал ее номер снова и снова, но в ответ слышал лишь монотонные гудки, сменившиеся холодным голосом автоответчика: «Абонент недоступен». Заблокировала. Это было хуже всего. Это был крик, безмолвный и оглушительный.
Он начал записывать голосовые сообщения, его голос срывался от волнения и нежности.
«Жанночка, родная моя, где ты? Я волнуюсь. Прости меня, я был невнимателен, я идиот… Просто скажи, что с тобой все в порядке, умоляю…»
«Любимая, я не нахожу себе места. Этот вечер, эти гости – все пустое без тебя. Ты – мой мир. Пожалуйста, ответь…»
«Я помню, как ты смеялась вчера утром, когда я пытался испечь тебе блины. У меня до сих пор мука в волосах, кажется. Я люблю твой смех больше всего на свете. Вернись домой, моя девочка…»
Жанна, сидя на кухне у отца и прихлебывая горячий чай, слушала эти сообщения. Каждое слово Рустема было пропитано такой искренней любовью, что ее сердце сжималось. Но обида была еще слишком сильна, она, как ядовитый плющ, оплетала душу, мешая дышать. Ей хотелось наказать его, заставить почувствовать хотя бы толику той боли, что чувствовала она. С раздражением, которое было лишь защитной маской для ее собственных чувств, она напечатала короткое СМС: «Все нормально. Была с друзьями. Не беспокойся». И снова выключила телефон.
Рустем прочитал сообщение, и его сердце ухнуло вниз. «С друзьями». Ложь была настолько очевидной, что резала без ножа. Он знал ее друзей, и ни с кем из них она не могла быть в этот час. Эта ложь означала одно: она не хочет с ним говорить, она отталкивает его.
На мгновение его охватило отчаяние. Но потом он решительно встряхнул головой. Нет. Он не позволит этой глупой ссоре, этой пропасти в двадцать два года, разрушить то, что для него было дороже жизни. Он не будет писать ответ. Слова сейчас бессильны. Нужны действия.
Он бросился в гардеробную. Сменил домашнюю одежду на свой лучший костюм – идеально скроенный, темно-серый, подчеркивающий его подтянутую, стройную фигуру, которую он поддерживал ежедневными тренировками. Белоснежная рубашка. И, помедлив секунду, он выбрал фиолетовый галстук. Ее любимый цвет. Цвет лавандовых полей, о которых они мечтали. Цвет сумерек, когда они впервые поцеловались.
По дороге он заехал в круглосуточный цветочный салон и вышел оттуда с охапкой алых роз, такой огромной, что она едва помещалась в руках. Аромат заполнил машину, смешиваясь с запахом его дорогого парфюма.
Когда Жанна открыла дверь, она на миг остолбенела. На пороге стоял он. Не просто Рустем. А тот самый мужчина, в которого она влюбилась без памяти: элегантный, сильный, с глазами, полными обожания. И этот фиолетовый галстук, как яркий акцент, кричал о его чувствах громче любых слов.
— Можно? — тихо спросил он.
Она молча отступила, пропуская его в квартиру. Он протянул ей цветы. Их вес оказался неожиданно ощутимым.
— Жанна, — начал он мягко, его голос был низким и обволакивающим, как бархат. — Прости меня. Я был так увлечен разговорами, что забыл о самом главном. О тебе. Нет мне оправдания. Я просто старый дурак, который иногда забывает, какое сокровище ему досталось.
Он сделал шаг к ней, хотел коснуться ее щеки, но Жанна отшатнулась, словно от огня. Обида, которую, как ей казалось, смыли слезы и успокоил отцовский чай, снова вскипела, острая и несправедливая. Все в его облике – этот безупречный костюм, этот фиолетовый галстук, эти розы – казалось ей сейчас лишь красивой, но пустой постановкой. Попыткой купить ее прощение.
— Не надо, Рустем, — ее голос прозвучал холодно и отчужденно. Она поставила тяжелый букет на пол, даже не взглянув на него. — Дело не в гостях.
— А в чем же, родная? Скажи мне, я все исправлю.
Она подняла на него глаза, и в них плескалось отчаяние.
— Ты не исправишь. Ты не можешь. Ты слишком стар, Рустем.
Слова, как острые осколки стекла, полетели ему в лицо. Он замер, словно его ударили. Боль была не физической, а гораздо более глубокой, пронзившей самое сердце. Он ожидал упреков в невнимательности, в эгоизме, чего угодно, но не этого. Это был удар ниже пояса, нацеленный в его самое уязвимое место – в ту самую разницу в возрасте, которую он так старался стереть своей любовью, заботой и энергией. В его глазах, только что сиявших нежностью, отразились боль и растерянность. Он вдруг почувствовал себя не сорокапятилетним мужчиной в расцвете сил, а именно тем, кем она его назвала. Старым.
Он ничего не ответил. Не стал спорить или оправдываться. Что тут скажешь? Он молча посмотрел на нее еще секунду, словно пытаясь запомнить ее лицо в этот жестокий момент, развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком.
Жанна осталась одна посреди комнаты, рядом с огромным букетом алых роз. Тишина давила на уши. Только сейчас до нее начал доходить весь ужас того, что она сказала. Она видела боль в его глазах. И эта боль теперь отражалась в ее собственной душе, умноженная стократ.
Придя домой, Рустем не включил свет. Он прошел в гостиную, где еще витал призрак недавнего веселья, и рухнул в кресло. Фиолетовый галстук вдруг стал душить его. Он сорвал его с шеи и бросил на столик. Он чувствовал себя опустошенным и униженным. Слова Жанны безжалостно крутились в голове: «Ты слишком стар». Неужели это правда? Неужели вся его любовь, его страсть, его нежность – все это перечеркивается цифрой в паспорте?
Не в силах выносить одиночество, он поднялся и, не переодеваясь, вышел из квартиры. Дверь напротив принадлежала его друзьям, Андрею и Анжеле, семейной паре его ровесников. Они были свидетелями зарождения его романа с Жанной и всегда искренне радовались их счастью.
Андрей открыл почти сразу, словно почувствовав неладное. Увидев бледное, осунувшееся лицо Рустема, он без слов отступил, пропуская его внутрь. Анжела вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, и ее улыбка тут же погасла.
— Рустем? Что случилось? Где Жанна?
Он молча прошел в гостиную и сел на диван, уронив голову на руки. Андрей сел рядом, положив ему руку на плечо. Анжела принесла стакан воды.
— Она сказала… — голос Рустема был глухим и надломленным. — Она сказала, что я слишком стар для нее.
В комнате повисла тяжелая тишина. Андрей и Анжела переглянулись. Они видели, как Рустем помолодел рядом с Жанной, как светился от счастья, как старался соответствовать ее юности, не теряя при этом своего достоинства.
— Это она сгоряча, — мягко сказала Анжела, присаживаясь на подлокотник дивана. — Девочка просто обиделась на что-то, вот и ляпнула самое больное. Она не думает так, поверь.
— А если думает? — он поднял на них глаза, полные такой муки, что у Анжелы сжалось сердце. — Если все это время она просто… жалела меня? Или терпела? А я, старый идиот, вообразил себе большую любовь.
— Перестань, — твердо сказал Андрей. — Мы видели, как она на тебя смотрит. Так не смотрят из жалости. В ее глазах обожание, Рустем. Да, она молода, импульсивна. Она еще не научилась справляться со своими эмоциями, не понимает, как сильно могут ранить слова. Она просто хотела сделать тебе больно, потому что ей самой было больно. И выбрала самое очевидное оружие.
Они просидели так больше часа. Друзья не давали ему погрузиться в пучину самобичевания, вспоминали смешные случаи, говорили о делах, осторожно и бережно вытаскивая его из мрака отчаяния. Рустем немного успокоился, но тупая боль в груди никуда не делась.
Тем временем Жанна сидела на полу в квартире отца, обхватив колени руками. Алые розы, брошенные у порога, источали густой, почти приторный аромат, который казался теперь запахом ее собственной жестокости. Отец вошел в комнату и молча сел в кресло напротив.
— Ты его прогнала? — тихо спросил он.
Жанна кивнула, не в силах поднять глаза.
— И что ты ему сказала, дочка?
Она прошептала страшные слова, и они обожгли ей губы во второй раз.
Отец долго молчал, глядя на нее с печалью.
— Знаешь, Жанна, — начал он наконец, и его голос был ровным и спокойным, но от этого не менее весомым. — Когда твоя мама ушла, я думал, что моя жизнь кончена. И в самые черные дни я винил в этом именно возраст. Думал, я не смог дать ей ту легкость, ту беззаботность, которую она заслуживала. Я был слишком серьезным, слишком… взрослым, несмотря на то, что был старше ее всего на год... А потом я понял, что дело не в годах. Дело в страхе. В страхе потерять. Этот страх заставляет нас совершать глупости. Меня он заставлял быть излишне опекающим, а ее – бунтовать.
Он помолчал, давая словам впитаться.
— Рустем любит тебя не за твою молодость, а вопреки ей. Он любит твою душу, твой смех, твою вспыльчивость. А ты сегодня ударила его не просто по больному месту. Ты ударила по самой сути его любви, поставила ее под сомнение. Ты сказала ему: «Все, что ты для меня делаешь, вся твоя нежность и забота – это лишь жалкая попытка компенсировать свой возраст». Ты понимаешь, как это несправедливо?
Слезы снова покатились по щекам Жанны, но это были уже не слезы обиды, а горькие слезы раскаяния. Каждое слово отца попадало точно в цель. Она вспомнила, как Рустем учил ее водить машину, терпеливо объясняя все в сотый раз. Как он сидел с ней ночи напролет, когда она готовилась к экзаменам, заваривая ей чай и принося плед. Как он слушал ее восторженные рассказы о новой книге или сериале с таким искренним интересом, словно это было самое важное в мире. Он никогда не подчеркивал их разницу, наоборот, он делал все, чтобы она ее не чувствовала. А она… она одним предложением разрушила все, что он так бережно строил.
— Папа, что мне делать? — прошептала она, поднимая на него заплаканное лицо. — Он никогда меня не простит.
— Любящее сердце всегда простит, — ответил отец. — Но прощения нужно заслужить. Иди к нему. Не звони, не пиши. Просто иди. И говори не то, что подсказывает тебе обида, а то, что чувствует твое сердце.
Жанна вскочила на ноги. Она больше не колебалась. Схватив сумочку, она бросилась к выходу, но у самой двери остановилась. Вернулась, неловко подхватила огромный, тяжелый букет роз, прижала его к груди, уколовшись шипами, и только тогда выбежала на улицу, ловя ночное такси.
Рустем вернулся от друзей ближе к полуночи. В квартире было темно и тихо. Эта тишина больше не казалась ему спасительной, она была оглушающей, мертвой. Он прошел на кухню, механически налил себе стакан воды. Взгляд упал на фиолетовый галстук, брошенный на столике в гостиной. Цвет ее любимых сумерек. Он горько усмехнулся.
В этот момент в замке тихо повернулся ключ.
Сердце Рустема замерло. Он застыл со стаканом в руке, не смея пошевелиться.
Дверь открылась, и на пороге появилась Жанна. Растрепанная, с покрасневшими от слез глазами, она с трудом удерживала в руках его букет. Розы, которые он выбирал с такой любовью, теперь выглядели как оружие, которое она обернула против самой себя.
Она вошла, молча закрыла за собой дверь и прошла в гостиную. Осторожно, словно величайшую драгоценность, опустила цветы в большую напольную вазу, куда они идеально вписались. И только потом повернулась к нему.
— Прости меня, — ее голос дрожал, но в оглушительной тишине квартиры каждое слово звучало отчетливо. — Пожалуйста, прости. Я сказала ужасную, непростительную вещь. Я не думаю так. Я никогда так не думала.
Рустем стоял неподвижно, глядя на нее сквозь полумрак. Боль никуда не ушла, она все еще сидела в груди холодным осколком. Он молчал, и это молчание было страшнее любого крика.
Жанна сделала несколько неуверенных шагов к нему.
— Я испугалась, — прошептала она, и слезы снова навернулись на глаза. — Там, с твоими друзьями, я почувствовала себя такой маленькой, такой глупой. Словно я просто красивое приложение к тебе, которое ничего не понимает в вашей взрослой жизни. И мне стало так обидно и одиноко… Я хотела сделать тебе больно, так же больно, как было мне. И я выбрала самые жестокие слова, которые только смогла придумать.
Она остановилась в шаге от него, не решаясь подойти ближе.
— Правда в том, Рустем, что я никогда не чувствую разницы в возрасте, когда мы вдвоем. Никогда. Я чувствую только твою нежность, твою заботу, твою силу. Я чувствую, как мне с тобой спокойно и надежно. Ты не «старый». Ты… настоящий. А я повела себя как капризный, злой ребенок.
Он все еще молчал, но его взгляд немного смягчился. Он видел ее раскаяние, видел, что ее слова идут из самого сердца.
— Я люблю тебя, — сказала она так тихо, что это было почти беззвучно, но он услышал. — Я люблю тебя именно такого. С твоими морщинками у глаз, когда ты смеешься. С твоей сединой на висках, которую я обожаю перебирать пальцами. Я люблю твой опыт, твою мудрость, твою уверенность. Я люблю в тебе все. И если ты меня не простишь, я пойму. Но я не смогу без тебя жить.
Последние слова она произнесла, уже не сдерживая рыданий. Она опустила голову, готовая принять любой его вердикт.
И тогда он шагнул к ней. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление собственной боли, он подошел и просто обнял ее. Крепко, сильно, прижимая к себе так, будто боялся, что она снова исчезнет, растворится в ночи. Жанна вцепилась в его пиджак, утыкаясь лицом ему в грудь, и ее плечи сотрясались от беззвучных всхлипов.
Он гладил ее по волосам, по спине, вдыхая родной запах ее духов, смешанный с ароматом роз. Холодный осколок в его груди начал медленно таять под напором ее слез и его собственной, никуда не девшейся любви.
— Тише, моя девочка, тише, — наконец проговорил он, его голос был хриплым от переживаний. — Не плачь. Все хорошо.
— Ты простишь? — прошептала она, не поднимая головы.
— Я люблю тебя, Жанночка, — ответил он вместо этого. — А когда любишь, прощаешь. Даже если очень больно. Мы просто должны научиться говорить друг с другом, а не бросать друг в друга словами, как камнями.
Он осторожно взял ее лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Большим пальцем он стер мокрую дорожку с ее щеки.
— И никогда, слышишь, никогда больше не блокируй телефон. Лучше кричи на меня, ругай,бей посуду.
Жанна снова всхлипнула:
- Нет, никогда...
И крепко прижалась к мужу. В полумраке комнаты, наполненной ароматом роз, они смотрели друг на друга, и пропасть в двадцать два года исчезла, оставив после себя лишь безграничную нежность. Их большая любовь оказалась сильнее обид и глупых, жестоких слов.