Поселок Нижние Вершки расположился в средней полосе необъятной страны, в довольно среднем месте, со средним климатом и средними людьми. Условия для жизни тоже были так себе… средненькие. Застрявший между болотом и лесом, довольно далеко от цивилизации и современной жизни, но не настолько, чтобы оттуда переезжать. Проживало в этом поселке около двух тысяч человек - не настолько много, чтобы на него обратило внимание вышестоящее руководство, но и не так мало, чтобы не построить там несколько сельских магазинчиков и небольшой рынок с овощами, выращенными в местных огородах, домашним мясом, рыбой и местными рукоделиями.
Поселок с жителями напоминал живой организм, где вдоль главной улицы, покрытой заплатками, ямами и остатками асфальта и служившей позвоночником, каждый выполнял свою работу, как внутренний орган, или словно пчела в улье. Старшее поколение учило детей ремеслу и огородничеству, так как в большие города уезжали единицы. Во-первых, ехать далеко, во-вторых, нужно учиться, в-третьих, дорого.
В поселке тихо существовала среднего размера школа, почтовое отделение, поликлиника, дом культуры, аллея с лавочками… В общем, все, что нужно среднестатистическому гражданину для средней жизни.
Дома у людей были здесь самые разные, но в основном - деревянные, окрашенные в спокойные цвета, или неокрашенные вовсе, с деревянными заборами, деревянными ставнями и высокими печными трубами.
Местами попадались и саманные домики, сложенные из глины и соломы еще в голодные послевоенные годы. Их стены, толстые и неровные, были обмазаны глиной и побелены, а крыши крыты тем самым старым, волнистым шифером, что давно порос мхом.
Кирпичных домов на весь поселок были единицы и те старые, но солидные, из красного или силикатного кирпича, построенные в семидесятые - восьмидесятые, когда в местном колхозе ещё «были деньги». Крыши у многих были перекрыты практичной, но некрасивой коричневой металлочерепицей.
В самом центре поселка расположился самый большой местный магазин «У Сергеича». Длинное одноэтажное здание из силикатного кирпича с вывеской, где отвалилась буква «Ч». У входа, на самодельных лавках из старых досок, с утра до вечера сидела публика: старики в фуфайках, или рыбацких прозрачных жилетках с тысячей карманов, бабки в платочках, молодые мамаши с колясками и вездесущие пацаны на велосипедах. Здесь обсуждали цены на бензин, у кого какая корова отелилась, в общем, все.
Дом Полины стоял не в старой части поселка, но и не в новой. Это был крепкий, когда-то добротный сруб, обшитый еще в девяностые белым сайдингом, который теперь пожелтел и местами поплыл. Крыша была из старого шифера, но без протечек. Двор, в отличие от многих соседских, не был завален хламом, только в сарае был хозяйский хлам-склад. Аккуратная поленница дров у стены сарая, вымощенная кирпичом дорожка к колодцу, огород с четкими грядками, где даже осенью торчали последние стебли капусты и морковная ботва. Все это держалось на ее руках.
В самом доме жили они с матерью, Алевтиной Петровной. Женщиной лет пятидесяти, с лицом, на котором жизнь написала историю усталости и разочарования крупными, некрасивыми буквами. Она работала когда-то дояркой на развалившейся ферме, а теперь выращивала кур и продавала мясо на местном рынке, иногда приносила и овощи. С ней Полина общалась редко и скупо, хоть они и жили под одной крышей, так как мама имела привычку «прибухивать», отчего часто становилась «застенчивой» - передвигалась, держась за стенки. Внешностью и нутром она походила на уставшую, опухшую от тяжелой жизни, лишнего веса и алкоголя хабалку, и сама того не признавая - также воспитывала с детства единственную дочь. Но было в них одно существенное отличие - Полина не прибухивала.
В поселке ее знали все. Не потому, что она была первой красавицей на деревне - светло-русые прямые волосы, чаще всего собранные в жидкий хвост, прямой широкий нос, веснушки и голубые глаза, тонкая линия губ и морщины, проявившиеся в раннем возрасте из-за напряженной работы в огороде и дома, среднее телосложение, средний рост, крепкие, молочные, но слегка неровные зубы…
Все знали ее потому, что кроме огородных и домашних дел Полина выполняла в поселке очень важную работу, за которую ее терпели и даже закрывали глаза на ее прямой и токсичный характер.
Она замечательно шила. Швейному делу ее научила тетка, которая отдала всю свою жизнь и здоровье кройке и починке простой сельской одежды, а иногда и парадных костюмов и платьев. Но Полина пошла дальше. Словно рожденная для этого ремесла, она имела отменное чутье на ткань и врожденную точность рук. Она не просто шила а чувствовала, как ляжет шов, где нужно дать слабину, а где стянуть так, чтобы сидело в облипку. От тетки ей досталась старенькая, но верная машинка «Чайка» и увесистая коробка с инструментами: ножницы, сантиметр, мелки, булавки. А главное - теткино правило: «Главное, чтобы клиент ушел довольный. А клиент доволен, когда вещь не жмет и не отклячивается там, где не надо».
И молодая портниха пыталась следовать этому правилу как могла, но если приходили клиенты, которые надоедали своими дурацкими просьбами типа: хочу синие пуговицы в красную полоску, то Полина включала свой норов.
Ее норов знали все. Девушка (а на лицо уже очень даже женщина) не грубила просто так, но при надобности могла заткнуть за пояс любого обидчика в поселке. Кроме местного сельского красноречия и «гэканья», в ход шли формулировки, от которых у почтенных сельчанок краснели уши, а у мужиков - появлялась уважительная усмешка. «Дядя Ваня, - могла сказать она, не отрываясь от машинки, - ты мне тут цену ломаешь стоишь, хотя жопа на штанах вроде не светится. Давай по делу». И Ваня, смущенно поправляя одежду, переходил к делу.
В ее мастерской пахло деревом, крахмалом и машинным маслом, а на столе, которым служила старая дверь, вечно лежали развернутые ткани, на стеллажах - рулоны ситца, бязи, редкие отрезы шерсти и даже парчи, привезенной кем-то из города для особого случая. Полина шила такие свадебные наряды, что «в городе это был бы отвал башки!»- как она говорила, презентуя свою работу. И не врала - работы были действительно тонкие и дорогие, качество швов и умение подчеркнуть достоинства фигуры видны были невооруженным глазом.
В тот день Полина заканчивала сложный заказ - свадебное платье для дочки почтальонши Людмилы. Ткань была капризная, искусственный атлас, который стремился сыпаться по краям. Полина работала, сжав губы, ее пальцы, покрытые мелкими шрамами и следами от иголок, двигались быстро и уверенно. В кармане рабочих джинсов, как всегда, лежал ее «тревожный набор»: плоский магнит, напоминавший блин, с прилипшими к нему булавками (чтобы не терялись), две катушки прочнейших ниток — черной и ядовито-розовой, и маленький, но острый нож для распарывания швов. Сами штаны были обцеплены булавками, что нисколько швею не смущало - главное, чтобы работать было удобно.
Работа спасала. От вида матери, которая к обеду уже могла начать бормотать что-то несвязное под нос. От тихой, давящей тоски Нижних Вершков, где все было предсказуемо. И даже спасала от мечты - уехать подальше, в город, чтобы кто-то признал ее труд по-настоящему, чтобы творить, переехать в лучшую жизнь.
Разозлила ее в тот день собственная неосторожность. Пытаясь поправить тяжелую скатерть на столе, она задела локтем старую жестяную коробку с пуговицами. Коробка с грохотом полетела на пол, и сотни мелких костяных, пластмассовых и металлических кружочков рассыпались по половицам.
-Да блиииин!- вырвалось у Полины сквозь зубы.
Пришлось встать на колени и ползать, собирая их. Пол часа нудной работы, и девушка больше не могла дышать от морального напряжения. Она решила сменить деятельность, отложила заказ и вышла на улицу, прихватив кружку домашнего хлебного кваса. Напевая себе под нос какую-то мелодию, бодро размахивала тяпкой, прикапывая рядок картошки и заодно, вымещая в работу свое раздражение.
-Поля! А мамка твоя дома?- из-за забора показалось лицо соседки.
-Спит она! Не трожьте, потом кости всем перемоете!- Полина ответила даже не посмотрев в сторону соседки, искавшей свою привычную собутыльницу.
-Так а если мне важное чего-то ей надо сказать?
-Знаю я ваше важное! Чакушки по акции нашла где-то? Сказала иди отсель!
Соседка, поёжившись, скрылась за забором. Полина вытерла лоб тыльной стороной ладони. Квас в кружке был уже теплым, кисловатым. Она допила его до дна, поставила кружку на крыльцо и снова взялась за тяпку. Работа в огороде, хоть и надоевшая до чёртиков, обладала своим гипнозом. Ритмичные движения, земля, запах зелени и влажной почвы - всё это глушило ненужные мысли. Она копала почти механически, когда лезвие ударило во что-то твёрдое, но на этот раз - с металлическим отзвуком.
Она наклонилась, чтобы выковырять помеху. Но это был не камень. Из-под влажной, чёрной земли торчал край чего-то гладкого и тёмного. Полина подцепила находку пальцами и вытащила. Это было кольцо.
Она отряхнула его. Широкое, массивное, тяжелое. Металл - не серебро, что-то тяжелее и тусклее, но с каким-то внутренним, глубинным блеском, будто светилось изнутри. Она протёрла его краем футболки. На внешней стороне - не узор и не вензель, а какая-то странная, угловатая гравировка, а в центре - большой, сине-чёрный камень, совершенно матовый, поглощающий свет.
-Ни хрена себе,- тихо выдохнула Полина, разглядывая находку. - Чья ж это радость? Моя теперь наверное…
Никто в Нижних Вершках, даже самые зажиточные, такого не носили. Может, дачники обронили? Или ещё при прежних хозяевах закопали? Мысль отнести в магазин «У Сергеича» на «доску потеряшек» даже не возникла. Лишние расспросы, разговоры, а там, глядишь, и объявится какой-нибудь «хозяин», который начнёт качать права. Нет уж. Нашла - значит, её.
Она попробовала надеть на указательный палец - не полезло. На средний - туго, с усилием, но получилось. Полина взглянула на свою руку - на мозолистые пальцы, исцарапанные проволокой и портновскими иглами. Кольцо смотрелось на них как инопланетянин на сельской сходке - нелепо.
Она швырнула тяпку в сторону сарая. Картошки на сегодня хватит. Пора было заходить, готовить ужин, да и платье почтальоншиной дочки ждало своего часа. Кольцо на пальце слегка мешало, но Полина быстро перестала его замечать.
Вечер прошёл как обычно: картошка с тушёнкой, полчаса у плиты, потом работа за «Чайкой». Мать так и не проснулась - храпела за стеной. Полина допоздна сидела в мастерской, при свете настольной лампы вшивала последние кружева в подол свадебного платья. Кольцо иногда поблёскивало тусклым блеском в свете лампы, но она уже не обращала на него внимания.
И вот, совсем без сил от усталости, Полина выключила свет, плюхнулась на диван прямо в рабочей одежде и закрыла глаза.
А за окном над Нижними Вершками, такими средними и предсказуемыми, собиралась гроза. Первые тяжёлые капли застучали по шиферу. Вспышка молнии на миг озарила комнату, и на пальце кольцо слабо дрогнуло, ответив синеватым, едва уловимым свечением в такт далёкому раскату грома.
Она не знала, что это её последний сон в мире, где всё было «средненьким». Последняя ночь Полины из Нижних Вершков.