Эрнест Мейссонье был одним из самых известных и коммерчески успешных художников своего времени. Славился он прекрасными картинами, невиданными гонорарами и скверным характером.
Жан Луи Эрнест Мейссонье родился 21 февраля 1815 года в Лионе в небогатой семье. Его отец был торговцем. В 17 лет Мейссонье приехал в Париж, где поступил в ученики к Леону Конье. Молодой художник, чтобы содержать себя, создавал иллюстрации к книгам, в том числе к Библии, «Всеобщей истории» Боссюэ, «Неистовому Роланду» Ариосто, романам «Поль и Виргиния» и «Индейская хижина» Бернардена де Сен-Пьера, пять иллюстраций к «Человеческой комедии» Бальзака.
В юности Мейссонье много времени проводил в Лувре, где копировал работы старых мастеров. Также, работая в Лувре, он участвовал в создании подготовительных эскизов для росписи, посвящённой Египетской экспедиции Наполеона. Возможно, это во многом определило его творческий путь.
Успеха художник добился после 30 лет в основном благодаря жанровым картинам из жизни Франции 17-18 века. Например, «Мушкетеры Людовика XIII», «Кавалер в костюме XIII века», «Любители эстампов», «Путешественник». Он работал в стиле малых голландцев, и эти работы стоили очень дорого.
Теофиль Готье о них писал: «Хотя размер картин и очень мал, но место, занимаемое их автором в ряду художников-жанристов, очень значительно… произведениями Мейссонье дорожат до такой степени, что они покупаются чуть ли не на вес золота».
С одной стороны Мейссонье работал неспешно, нередко переделывал уже готовое, картины были написаны очень кропотливо, поэтому их было не так уж много. Иногда художник для работы создавал макеты композиции, и это тоже требовало времени. С другой стороны он не продавал картины сам, а пользовался услугами одного и того же посредника, который сам назначал высокую цену и забирал половину стоимости себе. То есть речь и об объективных причинах, и, как сказали бы сейчас, маркетинге.
Во время революции 1848 года Мейссонье в качестве капитана артиллерии Национальной гвардии активно участвовал в подавлении рабочего восстания. Это произвело на него тягостное впечатление. Позже он написал картину «Баррикада, или воспоминание о гражданской войне». На картине изображены тела погибших революционеров на разрушенной баррикаде.
Мейссонье также славился работами на тему наполеоновских войн и других военных конфликтов. Эти картины ценились современниками ещё выше жанровых картин. Соответственно, цены стали ещё выше. За «Атаку кирасир» и за «Наполеона I в 1814 году» было уплачено по 300 000 франков, а за «Наполеона III при Сольферино» 200 000 франков (впоследствии эта картина была перепродана её первым владельцем за 850 000 франков – огромные деньги по тем временам).
Мейссонье называют любимым художником Наполеона III (первый и единственный президент Второй Французской республики в 1848–1852 годах, первый и единственный правитель Второй Французской империи в 1852–1870 годах».
Художник не раз выставлялся во время знаменитого парижского салона. По мотивам картин он не раз создавал скульптуры, которые однако вызывали у публики меньший интерес.
Сам художник был человеком довольно закрытым, неуживчивым, его многие недолюбливали. Во время Франко-прусской войны (1870 – 1871) Мейссонье был полковником и командиром полка Национальной гвардии. Под его командованием служил Эдуар Мане, и они тоже друг друга не любили. Позже Мейссонье конфликтовал с импрессионистами. Эдгар Дега писал о нём: «Этот плохой художник был одним из самых лучших знатоков лошадей, которых я когда-либо знал». Винсент Ван Гог наоборот высоко ценил работы Мейссонье. В 1886 году он писал своему брату Тео: «…для каждого, кто может в течение года видеть вещь Мейссонье, для него и на следующий год найдётся в ней кое-что посмотреть, не считаясь даже с тем, что Мейсонье был человеком, создававшим в свои счастливейшие дни совершенные вещи. Я отлично знаю, что у Домье, Милле, Делакруа другой рисунок, но в кисти Мейссонье есть нечто совершенно французское, чего никогда не могли бы добиться голландцы; кроме того, он современен».
Друзей у Мейссонье было мало, среди них были писатель Александр Дюма и художник Василий Верещагин, который познакомился со знаменитым французом в 1880 году. Верещагин оставил о коллеге интересные воспоминания: «Мейссонье был тогда в большой славе, и нашему художественно-литературному кружку, конечно, лестно было иметь его в числе своих членов; однако меня удивило отношение к нему некоторых товарищей, обусловленное, должно быть, до некоторой степени неуживчивым характером художника. Когда раз наш вице-президент Воклен протянул мне руку чуть не через голову рядом шедшего Мейссонье и я спросил его: "Разве вы не узнали М.?" – он громко ответил: "Знаю этого подлого господина.
Пригласивши раз Мейссонье позавтракать вместе, я в то же время прихватил старого знакомого, преталантливого художника Гейльбют: "С нами будет М.", – прибавил я. "Ни за что!" – "Это почему?" – "Он дуется на меня, и я не хочу дать ему думать, что заискиваю..." – "Пустяки, вы будете не с ним, а со мной",– ответил я, полагая, что за столом старые знакомые, вероятно, разговорятся. Не тут-то было – за целый час беседы М. не только не сказал ни слова с Н., но даже сидел как-то вполоборота к нему, что было не лишено комизма.
Гейльбют, конечно, намотал на ус такое публичное пренебрежение и старался отомстить за него; по крайней мере, он не раз позже высказывал удивление по поводу моих похвал Мейссонье: "Как, и вы? Неужели и вы восторгаетесь им, ведь это фотограф и резчик, взятые вместе..." Бесспорно, что в некоторых наиболее крупных картинах Мейссонье есть немного жесткости, тем не менее это был большой художник, необыкновенно искусной руки.
Парижский дом Мейссонье на проспекте Вийе был очень характерен снаружи и прекрасно убран внутри. В художественных кружках рассказывали, что он стоил ему огромных денег, главным образом, из-за живости характера, не позволявшей остановиться на раз утвержденных планах и удовольствоваться ими, а требовавшей постоянных перемен и переделок. Например, будто бы найдя не довольно изящным скульптурный фриз, он велел заменить его другим и на замечание архитектора: "Это вам будет стоить 20 000 франков" – ответил: " Это будет стоить то, чего стоит ".
Он имел две большие мастерские, полные произведений искусств с прекрасным светом на незастроенный двор, но место для установки модели на воздухе, на солнце было на балконе, так что нельзя было работать без того, чтобы не обращать внимания соседей. Мне странно было то, что архитектор, истративший много денег на сравнительные мелочи, не позаботился устроить художника поудобнее, хотя бы на крыше, куда с помощью лифта легко было бы подниматься.
Известно, как добросовестно исполнял работу Мейссонье, но меньше знают, каких трудов и издержек стоили ему приготовления к работе. Помню, например, он писал всадника в костюме прошлого столетия, закутанного в плащ, едущего по пустынной дороге при сильном ветре: плащ развевается, и голова всадника с нахлобученной шапкой нагнулась перед вихрем, несущим тяжелые тучи, гнущим траву и деревья. Как лошадь, так и человек были прекрасно вылеплены из воска; на первой уздечка и седло, со всеми мелочами, были изящно сделаны из настоящих материалов; на втором плащ, шляпа и сапоги со шпорами также представляли миниатюрные шедевры, исполненные по рисункам времени. Чтобы иметь складки извивающегося плаща, он был опущен в легкий клей, в котором и застыл в том движении, в каком был расправлен. Словом, все было остроумно налажено для того, чтобы облегчить наиболее совершенное исполнение картины, и во всяком случае указывало на из ряда вон выходящую требовательность к своему искусству.
–А как вы писали снежную дорогу "в картине" Наполеона в 1812 году? – спросил я его.
– Вот как, – ответил М., выпихнувши ногой из-под стола невысокую платформу, метра полтора в квадрате, – здесь я приготовил все, что было нужно: снег, грязь, колеи. Намесил глины и несколько раз протолкал взад и вперед вот эту пушку. Потом копытом с подковой намял следы лошадиных ног, посыпал мукой, опять протолкнул пушку и проч., – так несколько раз, пока не получилось подобие настоящей дороги; потом посыпал соли, и дорога была готова.
– Зачем соли?
– Для блеска, который, как вы знаете, всегда есть в снегу.
Я улыбнулся.
– Чего же вы смеетесь, как вы сделаете иначе?
– Очень остроумно придумано, – ответил я, – примите мои комплименты, но если вы спрашиваете, как бы я сделал иначе, скажу, что я поехал бы в Россию, где почти все дороги изрыты так, как представленная вами, и написал бы этюд с натуры...
–Да! Мы, парижане, другие, мы не так легко перемещаемся».
При этом Верещагин отмечал, что и у мастера случались огрехи, нарушение пропорций, а иногда на картине все герои имеют однотипные лица, потому что написаны с одного и того же натурщика. На картине «Чтение у Дидеро» все герои написаны с некого Делакра, натурщика, который долгое время позировал художнику, поэтому изображён на многих полотнах. На картине «Атака кирасиров» все лица тоже похожи.
Верещагин описывает курьёзный эпизод из жизни мастера: «Немало шума наделала в свое время в Париже история с портретом американской миллионерши m-me M***, барыни, не знавшей меры своим претензиям и фантазиям, не поддержанным ни красотой, ни талантами, а только туго набитым кошельком. Это о ней рассказывали, что, наскучив смотреть из своих окон на знаменитую "Триумфальную арку", она выразилась, что желала бы знать, сколько правительство республики возьмет за перенос намозолившего ей глаза памятника на другое место…
Нужно же было случиться, что рука миллионерши, натягивающая перчатку, показалась ей велика – отсюда требование к художнику уменьшить руку.
– Рука впереди туловища, она верна натуре и перспективе и не должна, не может быть уменьшена, – отвечал Мейссонье, – переписывать ее я не буду.
Отсюда спор, вызвавший в обществе много толков за и против; в клубах и гостиных смеялись, загадывая: перепишет – не перепишет, возьмет портрет – не возьмет. В конце концов художник не переписал и все-таки получил деньги, а оскорбленная барыня, по одной версии, уничтожила портрет, по другой – выместила свое неудовольствие тем, что повесила его в не-называемое в печати место». Сам Верещагин считал этот портрет превосходным.
Долгое время Мейссонье был мэром Пуасси. С 1861 года он также был членом Французского института. В 1890 году стал президентом Национального общества изящных искусств. После его смерти на этот пост был избран Пюви де Шаванн, вице-президентом — Роден. В последние годы жизни Мейссонье стало подводить зрение, и это повлияло на стиль работ.
Мейссонье умер в 1891 году в Париже, был похоронен на кладбище в Пуасси. Мейссонье в 1891 году в Париже, был похоронен на кладбище в Пуасси.