- "Великий порыв разбился, как «Титаник» о ледяную гору, о совершенно непредвиденное обстоятельство, которое, однако, следовало предвидеть. Правительство наше тогдашнее оказалось ещё раз неготовым для великих дел".
- "...война эта производила впечатление симфонии Бетховена, разыгранной рыночными музыкантами на грошовых инструментах".
- "Не Россия отступила, а смалодушествовал правящий класс, оказывающийся последнее столетие далеко не на высоте наших великодержавных задач".
- "Счастье действительно было возможно, оно было так близко—но бюрократия российская, и тогда уже наполовину инородческая, сыграла для национальной нашей идеи роль ледяной горы".
12 апреля 1912 г.
Сегодня ровно 35 лет, как нами была объявлена война Турции. День памятный для старого поколения России! Я живо помню восторг, с которым встречен был долгожданный манифест о войне. Кричали несмолкаемое ура, целовались, поздравляли друг друга. За всю жизнь свою я не был свидетелем более сильного и всеобщего одушевления, чем тогда.
«Великое событие—писал Катков,—давно подготовлялось оно; давно ожидала его вся Русская земля. Никогда не предпринималась война более правая, никогда не было такого единодушия между русским Царём и всегда послушным Ему народом. Никогда русский Царь не обладал таким могуществом и никогда в действиях человеческих не выражалась с большею явственностью воля Провидения. Мы присутствуем при начале великого. Возблагодарим Бога, судившего нашему поколению узреть нынешний день, с которого, мы глубоко в том уверены, предначинается новая в истории мира эпоха»...
Так писал первый публицист того времени, писатель вообще здравомыслящий и очень сдержанный.
Более пылкий и более гениальный Достоевский озаглавил свой апрельский «Дневник Писателя» так: «Война. Мы всех сильнее».
«Все чувствуют,—писал он,—что началось что-то окончательное, что наступает какой-то конец чего-то прежнего, долгого, длинного прежнего, и делается шаг к чему-то совсем уже новому, к чему-то преломляющему прежнее надвое, обновляющему и воскрешающему его уже для новой жизни и... что шаг этот делает Россия!.. Народ верит, что он готов на новый, обновляющий и великий шаг. Это сам народ поднялся на войну с Царём во главе... Если мы захотим, то нас не победят ни жиды всей Европы вместе, ни миллионы их золота, ни миллионы их армий, что если мы захотим, то нас нельзя заставить сделать то, чего мы не пожелаем, и что нет такой силы на всей земле»...
Мне кажется, ни Катков, ни Достоевский—величайшие люди того времени, не ошибались и не преувеличивали. Действительно, настроение и общества русского, и народа тогда было чрезвычайно высокое, полное героизма.
С одной стороны, старое тогдашнее поколение ещё не забыло постыдной севастопольской войны, где несравненное мужество наших храбрецов разбилось не столько о силы неприятеля, сколько о безобразную неподготовленность нашу к войне.
С другой стороны, и народ, только что сбросивший крепостные путы, и общество, рванувшееся к культурной жизни, в самом деле были полны жаждой великого. Это не фраза, это исторический факт. Всё великодушие, на какое способен был тогда ещё верующий христианский народ, было взволновано до дна души начавшимся славянским освобождением. Кто не помнит герцеговинского восстания, неистовств башибузуков в Болгарии, добровольческого похода в Сербию во главе с Черняевым, тот не поверит действительному пожару чувств, охватившему тогда русское общество. Это было нечто беспримерное и ни с чем не сравнимое—ничуть не ниже Отечественной войны. Действительно, силою духа мы были тогда «всех сильнее», как утверждал Достоевский, и действительно могли создать новую эру в истории мира, как утверждал Катков. Но...
Великий порыв разбился, как «Титаник» о ледяную гору, о совершенно непредвиденное обстоятельство, которое, однако, следовало предвидеть. Правительство наше тогдашнее оказалось ещё раз неготовым для великих дел.
В минуту историческую, когда вслед за немецким объединением решался славянский вопрос, мы не нашли у себя ни флота на Чёрном море, ни даже армии, достаточной, чтобы сразу раздавить врага. Как теперь после позорной японской войны мы всё ещё колеблемся и копаемся, не умея быстро восстановить наши силы, так было и после севастопольской войны.
Даже вернув себе державное право строить флот в Чёрном море, мы в течение семи лет там ровно ничего не сделали, кроме насмешивших весь свет круглых «поповок». У нас оставались ещё развалины великой военной школы, у нас ещё были отдельные высокоодарённые генералы и моряки, но высшее начальство, как военное, так и морское, отличалось удивительною бездарностью.
Я говорю главным образом о тогдашних министрах. Очень либеральные, занимавшиеся гражданской политикой и научными компиляциями, вожди нашей военной силы ослабили её хуже неприятельских коалиций. Драгоценное время шло в так называемых реформах. Вместо того, чтобы хорошо кормить солдат, хорошо одевать и хорошо учить их немудрёной (особенно тогда) военной науке, вместо того, чтобы держать оружие на высоте европейской техники,—наше военное начальство строило мечтательные планы, как бы из офицеров и солдат сделать гуманных и либеральных граждан, похожих на Французов не только своими кэпи на головах, но и строем мыслей.
В результате великий народ наш, способный занять первое место в мире по богатству своей природы и натуральной силе, оказался не в состоянии победить даже расслабленную Турцию иначе как в союзе... с Румынией и Черногорией... Готовясь к войне около двух лет—ибо с начала герцеговинского восстания наше вмешательство представлялось неизбежным—мы едва-едва могли выставить семь армейских корпусов. Считая румынские войска и болгарские вспомогательные дружины, мы едва наскребли до 300 тысяч солдат, и думали этой мелочью решить восточный вопрос!
Надо заметить, что только что перед этим блистательный разгром Франции показал могущество нового метода войны огромных масс, брошенных сразу на театр войны. В Европе самая богатая людьми Россия уже сто лет оказывается самой бедной, когда приходится воевать. К моменту объявления войны у нас были готовы только четыре корпуса. Оказалось, что и самый момент объявления войны выбран был крайне неудачно. В начале апреля стоит распутица в большей части России, и в это же время идёт дунайский весенний разлив. Пришлось ценные два месяца топтаться в Румынии, ожидая возможности переправы через Дунай. Два месяца—самых драгоценных—подарили Турции для её подготовки к отпору. Разбросали мы войска на несколько сот вёрст по Дунаю. Едва лишь через месяц закончили «развёртывание частей передовой линии». Будучи нападающею стороною, мы настроили многочисленные батареи по левому берегу Дуная, вооружая их даже осадными орудиями, как бы в ожидании турецкого нашествия.
Бесталанность стратегии и тактики нашей была поразительной. Иногда проявлялось геройство отдельных частей и лиц, но, как и в Японскую войну, на фоне крайней нашей неподготовленности. Против турецких, например, броненосцев на Дунае пришлось посылать яхты и паровые катера...
Правда, и Турки блистали тогда исключительной бездарностью. Переправившись через Дунай почти беспрепятственно, наша армия, видимо, растерялась. Она как будто позабыла, зачем она явилась в Болгарию. Вместо поспешного и сосредоточенного движения к цели, т.е. к Константинополю,—наша армия сама разбила себя на небольшие отряды, из которых ни один не оказался в состоянии сделать что-нибудь крупное. Вместо ряда побед, которые сразу подняли бы всё славянство и морально раздавили бы Турок, скоро весь свет услышал о наших поражениях!
Отбит был Орловский полк в бессмысленной атаке на Шипку, разбит был там же Гурко (6 июля), разбит был (8 июля) ген. Шильдер-Шульднер под Плевной и 18 июля ген. барон Криденер под Плевной же. Пошли неудачные бои с отступлениями у Карабунара, Ени-Загры, Джуранли, Ески-Загры...
Вот когда началась агония русского общества и всего славянства! Называю те ужасные месяцы агонией, ибо до сих пор живо помню собственное жгучее чувство стыда и отчаяния, которым я жил тогда, 17-летний юноша, в стенах закрытого учебного заведения.
На позор всему свету наша вторгнувшаяся за Дунай армия из наступательного положения принуждена была перейти в оборонительное. Она растянулась на 330 вёрст, разорванная в нескольких местах, причём неприятель везде оказывался в превосходных силах. Даже ружья турецкие оказались несравненно лучше русских, хотя военным министерством у нас был учёнейший генерал-писатель и даже доктор истории. Русской армии пришлось отступить—на четвёртом месяце кампании! Пришлось уходить (ген. Гурко) из-за Балкан, а остальным отрядам перейти от нападения к обороне. Пришлось прибегнуть даже к таким крайним мерам, как мобилизация гвардейского и гренадёрского корпусов. Пришлось даже просить румынского князя Карла перевести его войска через Дунай! Только полная бездарность турецкого правительства и раздор турецких генералов спасли нашу армию от ужасных несчастий. После ряда отступлений и неудач, не менее как на шестом месяце войны мы в состоянии были вновь перейти в наступление, да и оно началось катастрофою 30 августа.
Так как в нашей истории многое повторяется, то не лишне припомнить роль генералов с немецкими фамилиями в ту полузабытую войну.
Генерал Шильдер-Шульднер полагал встретить в Плевне не более батальона Турок и, не озаботившись предварительной разведкой, встретил 17 тысяч Турок с 58 орудиями.
В результате было наше поражение (8 июля) и потеря 2800 человек. Генерал бар. Криденер с превосходными силами напал на Османа, но был разбит, потеряв свыше 7300 человек.
Князь Карл румынский, главный начальник наших штурмов с 26 по 31 августа, был отбит, потеряв 16 тысяч русских солдат.
Правда, для поправки немецких промахов решили пригласить Немца же, ген. Тотлебена, но и тот ничего не мог посоветовать, кроме взятия Плевны измором.
Только в конце ноября измученная голодом армия Османа-паши после жаркого боя сдалась, раздавленная превосходством русско-румынских сил. Конечно, в конце концов мы—в коалиции с тремя маленькими державами (включая Сербию) победили Турцию. Конечно, кроме постыдных неудач были у нас в эту войну и блестящие дела, связанные с именами русских генералов (Гурко, Радецкий, Скобелев),—
но в общем война эта производила впечатление симфонии Бетховена, разыгранной рыночными музыкантами на грошовых инструментах. Неподготовленность и бездарность, вложенные в великий замысел, свели его к нулю.
Произошёл, кажется, ещё небывалый случай в истории: доведя победоносные войска на расстояние десяти вёрст до неприятельской столицы, мы не посмели идти дальше. Испугались Англичан! Не армии английской, которой не было, а флота, точно флотом можно было отстоять город, беззащитный с суши. Гибельная ошибка эта, сознанная потом слишком поздно, стоила нам постыдного отступления на Берлинском конгрессе и крушения нашей тысячелетней мечты—овладения Царьградом.
Не у русского народа не хватило мужества,—но хватило его у тогдашнего нашего правительства. В болгарскую войну случилось буквально то же, что перед этим—в Крымскую и после того—в Манчжурскую—войны.
Не Россия отступила, а смалодушествовал правящий класс, оказывающийся последнее столетие далеко не на высоте наших великодержавных задач.
России, семь лет перед этим обеспечившей объединение Германии, пришлось после победоносной войны прибегнуть к посредничеству той же Германии. В результате этого посредничества за сотни тысяч русских жизней и два миллиарда военных издержек... Австрия приобрела Боснию и Герцеговину, а Англия—о-в Кипр.
Всем памятно, с каким горьким разочарованием был встречен в России Берлинский трактат. Патриоты наши—вроде Ивана Аксакова—оплакивали этот смешной и жалкий исход великой войны, и оплакивали настолько громко, что некоторые из них получили казённый намордник. Читать конфузливые статьи Каткова за июнь и июль 1878 года нельзя было без сострадания. До какой степени русское общество было обмануто в национальных своих мечтах! Счастье действительно было возможно, оно было так близко—но бюрократия российская, и тогда уже наполовину инородческая, сыграла для национальной нашей идеи роль ледяной горы.
В день подписания Берлинского трактата Каткову пришлось, со слов военных авторитетов, признать, что «мы действительно были мало подготовлены к стрелковому бою; выводы войны 1870—1871 гг. у нас ещё не были применены и война застала нас в этом отношении врасплох».
Заметьте: через семь лет выводы франко-прусской войны ещё не были у нас применены тогдашним весьма либеральным и просвещённым военным министром.
Одного этого было достаточно, чтобы проиграть войну.
«Мы стреляли слишком мало»,—пишет Катков—«во всю войну на Балканском полуострове нашею пехотой выпущено только 8¾ миллионов патронов», между тем в одном лишь сражении, например, при Гравелоте германская армия выпустила около шести миллионов патронов. «У нас за всю кампанию выпущено только по 45 патронов на ружье Бердана и по 26 выстрелов на ружье Крнка, и это против Турок, осыпавших, по отзыву всех очевидцев, наши войска градом пуль и расходовавших громадную массу патронов».
Надо ещё заметить, что берданок у нас было всего лишь 65 тысяч, главная же масса пехоты—215 000 человек, была вооружена отвратительным ружьём Крнка.
«Благодаря устройству прицела на винтовках Крнка с коротким щитиком, наша линейная пехота должна была большую часть дела оставаться без выстрела, предоставляя только пятой части своих людей вести стрелковый бой, кои из таких же ружей Крнка, но с иным прицелом, могли открывать огонь с более дальних расстояний».
В том же роде отличилась и русская артиллерия. «Наши 4-фунтовые орудия,—писал Катков,—выпустили только по 88 выстрелов каждое, т.е. во всю войну ровно сколько выпущено германскою артиллерией в одном сражении при Марс-ла-Туре».
Читатель, несколько припозабывший ту эпоху, может быть спросит, как отразилась на судьбе тогдашнего военного министра Милютина столь тяжкая неисправность нашей армии, поведшая к плохой войне и к потере Ближнего Востока?
Война отразилась на карьере Милютина крайне благоприятно. Решили faire bonne mine au mauvais jeu (*Делать веселую мину при плохой игре). Милютин получил, не участвуя в битвах, Георгия 2-й степени, графское достоинство (в первую годовщину Плевны, 30 августа), бриллиантовые знаки Андрея Первозванного и звание генерал-фельдмаршала...
Пример, оказавшийся весьма соблазнительным для дальнейших военных министров. Кто особенно потерпел в ту войну, это несчастная русская печать. Хорошо помню, что на другой же день после объявления войны в «Голосе» была помещена статья знаменитого Евгения Маркова «С кем нам воевать», где правительство предостерегалось против интендантских злоупотреблений, столь памятных ещё со времени Крымской войны. И за эту глубоко-правдивую и патриотическую статью главная русская газета была остановлена на 6 месяцев. Затем после войны выяснилось, что Жиды, интендантские подрядчики, Грегер, Коган, Горвиц и пр. действительно заставили русскую армию за Балканами ходить без подмёток и есть сырую кукурузу со всеми последствиями таких порядков...
Помню вечер 12 апреля 1878 года, когда пришла телеграмма о войне, и мы, чуть не плача от восторга, поздравляли друг друга. С войной связывалась другая великая надежда: «ну, теперь-то уж наверно дадут конституцию»,—говорили мы. Казалось странным освобождать чужие народы и давать им представительный строй, не сняв с своего собственного народа мёртвого полицейско-бюрократического гнёта.
Теперь, через 35 лет, я спрашиваю себя: правы ли мы были, тогдашнее юношество, мечтая о конституции?—и отвечаю убеждённо: да, мы были правы. Именно тогда или даже раньше тогдашнего, вместе с отменою крепостного права, следовало вводить представительный строй не потому, что это вообще лучший строй, но потому, что для данного времени он был лучшим.
Только конституционная (худо ли, хорошо ли) Пруссия могла стать во главе Германии и осуществить национальную мечту Немцев.
Только народно-державная Россия, сбросившая обломовщину и маниловщину бездеятельного чиновничества, могла бы взяться за мировую задачу восстановления славянства.
Горе опаздывающим, горе отстающим!