Все в нашем квартале знали негласные правила. Их не писали на заборах, но дети усваивали их раньше, чем таблицу умножения. Пока мой мальчик не нарушил главное.
---
На каждой улице есть такое место. Заброшенный гараж, покосившийся сарай, заросшая тропинка в лес. У нас это был Дом №13 по Уютному переулку. Ирония названия была горькой. Дом был не уютным. Он был пустым. Всегда.
Не просто пустым — отрешенным. Он стоял на отшибе, в тупике, за высоким, вечно закрытым кованым забором с ржавыми шипами. Ворота были наглухо заварены еще в те времена, когда люди помнили сварочные аппараты. В доме не было ни таблички «Продается», ни следов вандалов, ни битых стекол. Окна были целы, но темны. Слишком темны, будто стекла были выкрашены изнутри черной матовой краской. Они не отражали солнце, только поглощали свет, как глазницы черепа.
Мы, местные, родились и выросли с ним. Он был фоном нашей жизни, немым участником всех игр. И у нас, как и у любой здоровой экосистемы, выработались свои законы симбиоза с этой аномалией. Неписаные правила соседства с Домом №13.
Их не обсуждали за столом. Их не пугали детей. Их просто знали. Как знают, что огонь жжется, а лед холодный.
Правило 1. Не трогать забор. Не кидать в него мяч, не цепляться за прутья, не пытаться заглянуть в щели. Забор был священной границей. Первой и последней.
Правило 2. Не говорить о доме в прямом ключе. Не «жуткий дом», не «дом с привидениями». Если нужно было указать направление, говорили: «там, где тупик» или «за старым забором». Имя ему не давали. Называть — значит привлекать внимание.
Правило 3. Самое важное: не смотреть на окна после заката. С наступлением сумерек периферийное зрение должно было отключаться. Ты идешь, разговариваешь, смотришь под ноги, на звезды, куда угодно, но не на черные прямоугольники окон. Если чувствовал, что взгляд невольно соскальзывает, — резко отворачивался и ускорял шаг. Дети усваивали это инстинктивно.
Легенды ходили разные. Говорили, что в конце 80-х там жил астрофизик, ставивший запрещенные опыты с пространством. Что он исчез, а дом «закрылся». Что иногда, в ночь на полнолуние, из трубы идет не дым, а странная, мерцающая дымка. Но это были сказки для смелых подростков. Реальность была проще и страшнее: дом просто был. И мы сосуществовали.
Так было тридцать лет. Пока не приехали Они.
Новая семья. Молодые, успешные, из столицы. Купили двухэтажный коттедж как раз напротив Дома №13, через дорогу. Они смеялись над нашими «деревенскими суевериями». Алекс, глава семьи, патрулировал участок с квадрокоптером и как-то запустил его над забором.
— Там просто заброшенный сад и дом, нуждающийся в ремонте! — объявил он на общем чате соседей. — Никакой мистики, только нерадивые наследники. Надо бы в муниципалитет обратиться, чтобы привели в порядок.
Мы молчали. Предупреждали? Да. Но они же «образованные люди». Наши слова были для них предрассудками.
Первым тревожным звоночком стал их пес. Немецкая овчарка, громадный, уверенный в себе Рекс. В первую же ночь он начал выть. Не скулить, а выть протяжно, на низких нотах, уставившись в сторону черных окон. Мордой к забору. Он отказывался подходить к калитке их участка, выгуливать его было мучением. Через неделю он в панике сорвался с цепи, перемахнул через забор своего дома и сбежал. Его нашли в тридцати километрах, забившимся под машину в лесу. Дрожащего, с поджатым хвостом, с сединой на морде.
Потом заболела их младшая дочь. Постоянный ночной плач, температура без причин. Врачи разводили руками. Жена Алекса, Катя, нервничала. Она заметила, что девочка всегда плачет, лежа в кроватке у окна, выходящего на Тот Дом.
А потом была история с квадрокоптером. Алекс запустил его снова, решив сделать «карту участка». Аппарат с камерой завис над забором Дома №13, передавая картинку на планшет. На экране было видно заросший бурьяном двор, покосившуюся дверь крыльца и… окна. Окна, которые с земли казались черными, на экране квадрокоптера оказались идеально чистыми, прозрачными. И сквозь них была видна часть комнаты. Пустая, пыльная, с обоями, содранными до гипса странными полосами, будто кто-то водил по стенам острыми когтями.
— Видите! Ничего! — торжествующе сказал Алекс, поворачивая камеру к чердачному окну.
И тут связь прервалась. Квадрокоптер не упал. Он просто… исчез с экрана. В реальности же он камнем рухнул прямо посередине дороги, перед их калиткой. При падении он не разбился. Он был аккуратно сложен, как оригами. Лопасти были вставлены друг в друга, камера лежала сверху, как вишня на торте. И на карте памяти, когда Алекс ее проверил, была одна запись. Последние три секунды полета. Статичная картинка, снятая будто с пола. На ней были лишь деревянные половицы и… тень. Человеческая, но невероятно вытянутая, с неестественно длинными конечностями. Она падала на пол от того места, где должен был стоять оператор.
После этого семья замолчала. Перестали выходить в свет, заказали глухой забор повыше. Алекс постарел на десять лет за месяц. Катя перестала водить дочь на улицу. Но было поздно. Они нарушили баланс. Они потревожили тишину. И дом, казалось, проснулся.
Началось с мелочей. У кого-то в машине, припаркованной вечером напротив, сел аккумулятор за ночь — и так три раза подряд. У старушки Людмилы Петровны, чей огород граничил с тем забором, весь урожай редиски за одну ночь сгнил на корню, став черной, вонючей слизью. А по ночам теперь было слышно не вой собаки, а скрип. Старый, сухой скрип дерева, будто где-то раскачивалась на сквозняке незакрепленная дверь или ступенька. Но в доме не было ни открытых окон, ни дверей.
Наши правила стали строже. Теперь не смотрели на дом и днем. Детей провожали до автобуса. Улица после девяти вечера вымирала.
И тут случилось то, чего я боялся всю жизнь. Мой сын, семилетний Егорка, нарушил правило. Главное.
Это был теплый осенний вечер. Сумерки сгущались быстро. Мы возвращались с тренировки, он уставший, капризный, тащил свой спортивный мешок. Я нес сумки с продуктами. И вот, проходя мимо, Егорка вдруг резко остановился. Он уронил мешок и, указывая пальцем прямо на чердачное окно Дома №13, громко, с детской непосредственностью спросил:
— Папа, а кто тот высокий дядя на чердаке? Он что, не спит?
У меня кровь застыла в жилах. Я схватил Егора за руку, почти вывихнув ее, и рявкнул: «Не смотри! Бежим!»
Я потащил его, он заплакал от испуга и боли. Я не оборачивался. Я чувствовал спиной тяжесть того взгляда. Того, что теперь был обращен на нас. Лично на нас.
Дома, запершись, успокоив рыдающего сына, я допытывался.
— Что ты видел? Опиши!
— Высокого дядю, — всхлипывал Егорка. — Он стоял у окна наверху. Очень-очень высокий и худой. Как палка. И… он махал мне рукой. Вот так.
Он показал медленное, плавное движение рукой из стороны в сторону. Не дружеское помахивание. А как будто метлу медленно перемещает. Или сметает пыль.
На следующую ночь в нашем доме погас свет. Не отключили электричество — погасли именно лампочки. Все сразу. И за окном, во дворе, сработал датчик движения, включив прожектор. В его луче, на краю нашей территории, стояла фигура.
Высокая. Неестественно высокая, под два с половиной метра. Тонкая, как жердь. Она не была тенью — она была плотнее тьмы вокруг. Очертания человеческие, но пропорции сломанные: слишком длинные руки, почти до колен, слишком вытянутая шея. Лица не было видно, только темное пятно. И она не двигалась. Она просто стояла и смотрела на наше окно. На окно комнаты Егора.
Я схватил охотничий фонарь (огнестрельного оружия у меня нет) и высветил ей прямо в «лицо». Луч прошел сквозь нее. Не осветил, а именно прошел, как через дым, но дыма не было. Она медленно повернула голову на этот яркий свет. И тогда я увидел, что у нее нет лица. Там, где должно быть лицо, была лишь впадина, смутная рябь, будто статическая помеха на старой антенне.
Я отпрянул от окна, сердце колотилось, как в клетке. Я задернул все шторы, включил все светильники на батарейках. Всю ночь мы с женой не спали, сидя в комнате сына с бейсбольной битой.
Утром фигура исчезла. Но на траве, там, где она стояла, лежала игрушка. Плюшевый зайчик моего сына, который он потерял прошлым летом во дворе. Он был чистым, сухим, хотя ночь была с росой. И на месте одного глаза у него была пришита… черная, блестящая пуговица. Такая же мертвая и бездонная, как окна того дома.
Я понял — это знак. Это не угроза. Это… приглашение. Мы нарушили правило. Мы привлекли внимание. И теперь мы интересны. Дому, или тому, что в нем живет, понравился мой сын.
Я пошел к Алексу. К тому, кто все начал. Он открыл дверь, и я едва узнал его. Он был похож на своего пса в последние дни.
— Оно пришло, да? — хрипло спросил он, без предисловий.
Я кивнул. Рассказал.
— Оно не уйдет, — просто сказал Алекс. — Оно будет приходить. Все чаще. Ближе. Сначала на границу участка. Потом во двор. Потом будет стучать в окно. Пока не поймете.
— Поймете что?! — закричал я.
— Что нужно дать ему то, что он просит. Он не злой. Он… одинокий. Ему нужно внимание. Нужно, чтобы на него смотрели. Но не мельком. По-настоящему. Или… ему нужно кого-то туда, к себе. Чтобы было не так одиноко.
Я вернулся домой с леденящим душу пониманием. Мы заключили с ним сделку, не зная условий. Не смотреть — наша часть договора. Мы нарушили. Теперь его очередь требовать оплаты.
Вечером, с наступлением темноты, оно пришло снова. Теперь уже на крыльцо нашего дома. Мы видели его длинную, искаженную тень, падающую из-за угла через стеклянную вставку двери. Оно не стучало. Оно просто стояло. Ждало.
Я стоял в прихожей, сжимая в потных ладонях ту самую пуговицу-глаз. Идея Алекса была безумием. Но что, если в этом безумии есть своя чудовищная логика?
Я посмотрел на дверь. На тень за ней. И сделал то, что было запрещено всеми правилами моего детства, моей жизни. Я медленно подошел к двери. Посмотрел в глазок.
Там ничего не было. Только пустая темнота вечера.
Я выдохнул. Отступил. И тут мой взгляд упал на внутреннюю сторону двери.
На матовом стекле, изнутри нашего дома, проступил конденсат. Влажные, стекающие капли сложились в два слова, написанные гигантским, угловатым почерком:
«МАЛЬЧИК. ДРУГ.»
Дверь не открывалась. Но сообщение было внутри. Оно уже здесь. Оно уже в нашем доме. Не физически. Но его присутствие, его воля просочились сквозь барьеры, как холод сквозь щели.
Я упал на колени. Правила больше не работали. Тишину купить было нечем. Оставался только страх. И выбор.
Отдать ему своего сына? Нет. Никогда.
Но что, если… отдать ему то, что он хочет на самом деле? Не жертву, а внимание. Не беглый взгляд, а пристальный, долгий, полный осознания контакт. Но как это сделать, не потеряв рассудок?
Я поднял голову. Мой взгляд упал на старую видеокамеру, которую я использовал для съемки семейных праздников. Идея, чудовищная и единственная, начала формироваться в моей голове.
Что, если я направлю на него объектив? Не глазом, через которое он может дотянуться до меня, а стеклом и матрицей. Что, если я дам ему то, чего он хочет — стать увиденным, запечатленным, — но через посредника техники? Как Алекс со своим квадрокоптером, только… наоборот. Не чтобы смотреть на него, а чтобы дать ему посмотреть в наш мир? Создать мост в одну сторону?
Я не знаю, сработает ли это. Я не знаю, что будет, когда я включу запись и направлю камеру туда, куда ни один житель нашей улицы не смотрел тридцать лет.
Но завтра, с наступлением темноты, я попробую. Я поставлю камеру на штатив, направлю ее на чердачное окно Дома №13 и оставлю на всю ночь. Я дам ему свое внимание. Всецело. А сам уеду с семьей из города. На время или навсегда.
Возможно, это утолит его. Возможно, разозлит еще больше. А возможно, на пленке останется нечто такое, что сломает любого, кто это увидит.
Но у меня нет выбора. Оно уже написало на нашей двери. Оно уже считает моего сына… другом.
И друзей, как известно, навещают.
---
(Конец истории)