Было это поздней осенью, в ту самую пору, когда день угасает очень быстро, а ночь наступает чёрная, как смоль. Я сидел в избе, чинил порванные бродни и вдруг мой пёс буян, прикорнувший у порога, вскочил и жалобно заскулил, уткнувшись носом в щель под дверью. Не страхом, а каким-то щемящим воем, будто звал меня посмотреть на чудо.
Я вышел. Мороз уже сковал землю, дышалось больно. И подняв голову, увидел. Небо, обычно чёрное и усыпанное алмазной крошкой звёзд, было живо. Оно дышало. По всему куполу от края до края ползли, переливались, вспыхивали и гасли огромные завесы света. То зеленоватые, как глубина льда, то сиреневые, как далёкие горы на закате. Они колыхались,как будто небесный ветер шевелил гигантские шелковые полотнища. Тишина при этом стояла абсолютная, звенящая. Ни шороха, ни ветра. Только это величественное, беззвучное движение над головой.
Я сел на промёрзшее бревно у дровенника и откинул голову. Забыл я про холод, про время, про всё. Это был разговор. Разговор земли с небом, до которого мне, маленькому человеку у своей избушки, вдруг разрешили прислушаться. В этом свете не было ничего человеческого — ни доброго, ни злого. Только вечность и непостижимая красота, перед которой все наши слова и мысли — лишь жалкий лепет.
Я просидел так, не знаю, час или всю ночь. Пока спина не заныла от холода, а узоры на небе не побледнели, растворяясь в первых признаках рассвета. Когда всё кончилось, на душе не было восторга. Было странное, щемящее смирение и благодарность. Благодарность за то, что мне одному, в этой глуши, было позволено стать свидетелем такого.
Я вошёл в избу, растопил печь, поставил чайник. Всё было так же, как всегда. Но всё было иначе. Потому что теперь я знал — над моей крышей, над тайгой, над всем этим суровым миром, есть нечто неизмеримо большее. И оно прекрасно. И оно молчаливо. И оно приходит без предупреждения, чтобы напомнить: ты здесь не один. Ты просто малая часть чего-то грандиозного и красивого.
С тех пор я часто выхожу ночью и смотрю на небо. Не всегда оно говорит. Но я теперь знаю, что оно может. И в ожидании этого разговора, в этой тихой готовности увидеть чудо — и есть вся та романтика. Не придуманная, а настоящая. Та, от которой замирает сердце и смиряется душа.