ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ГРОЗА. ПРОБУЖДЕНИЕ
Вечер наступил стремительно. Солнце, спустившись за горный хребет, оставило после себя багровую зарю, быстро гаснувшую в лиловых сумерках. На террасе стало прохладно. Агенор, Кадм, Феникс, Килик и Фасос сидели за грубым деревянным столом в тягостном молчании. Европа и Терсандр находились внутри дома, их тихий разговор доносился обрывками, но слов разобрать было нельзя.
— Это безумие, — пробормотал Кадм, в десятый раз проверяя спрятанный в кобуре у пояса пистолет. — Мы сидим здесь, как на пикнике, пока этот… этот тип делает бог знает что с нашей сестрой.
— Он ничего не делает, — возразил Фасос, глядя на разгорающиеся звёзды. — Он ждёт. Как и мы. И как она.
— Чего он ждёт? — спросил Килик, наливая себе ещё вина из принесённой ими же бутылки.
— Грозы, — просто сказал Фасос.
Все посмотрели на него. Небо было ясным, усыпанным звёздами. Ни намёка на облака.
— Откуда ты знаешь? — нахмурился Феникс, отрываясь от экрана планшета, где он вяло пытался поймать хоть какую-то сеть.
— Я читал знаки, — сказал Фасос, не вдаваясь в подробности. — И слушал землю. Здесь… накапливается напряжение. Электрическое. Эмоциональное. Скоро будет разряд.
Агенор молча сжимал кулаки на коленях. Он чувствовал это напряжение кожей. Воздух, несмотря на прохладу, был тяжёлым, густым, словно насыщенным озоном ещё до грозы. И было тихо. Слишком тихо. Даже море внизу будто притихло, его обычный рокот сменился глухим, равномерным гулом.
Дверь открылась, и вышла Европа. Она несла поднос с чашками и кувшином с чем-то горячим. Выглядела она спокойной, но в её движениях была новая, кошачья грация, непривычная глазу.
— Чай с горными травами, — сказала она, расставляя чашки. — Поможет согреться.
— Европа, поговори с нами, — тихо попросил Агенор. — Объясни. Что происходит?
Она села на свободный стул, обхватив чашку руками.
— Я не уверена, что смогу объяснить словами, папа. Это… чувство. Знание. Как будто всю жизнь я ходила по миру в толстых варежках, а сейчас их сняли. Я чувствую всё. Камень под ногами. Дыхание моря. Даже… даже ваши эмоции. Они такие громкие. — Она посмотрела на братьев. — Кадм, ты весь — сжатая пружина, готовая разорваться. Килик, ты пытаешься всё это затопить вином и шутками, но внутри тебя паника. Феникс, ты прячешься в цифрах, потому что реальность стала слишком острой. Фасос… ты почти понимаешь. И боишься этого понимания.
Они смотрели на неё, поражённые. Она описывала их точнее, чем любой психолог.
— А я? — хрипло спросил Агенор.
— Ты, папа… ты похож на крепость, которую штурмуют. Стены трещат. И ты отчаянно их латаешь, потому что боишься, что будет, если они рухнут.
Агенор отвел взгляд. Она попала в самую точку.
— И что будет, когда стены рухнут? — спросил Кадм, его голос был лишён эмоций.
— Ты станешь человеком, а не следователем, — просто сказала Европа. — Ты сможешь чувствовать, а не только расследовать. Любить, а не только контролировать.
В этот момент на террасу вышел Терсандр. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и смотрел на небо.
— Скоро, — произнёс он.
И как по команде на горизонте, над морем, вспыхнула молния. Беззвучная, далёкая, но ослепительно яркая. Она осветила на мгновение их лица, застывшие в ожидании.
— Что «скоро»? — встал Кадм.
— То, ради чего мы все здесь, — ответил Терсандр. Он посмотрел на Европу. — Ты готова?
Она кивнула, встала. Лицо её было серьёзным, но без страха.
— Что происходит? — потребовал ответа Агенор, тоже поднимаясь.
— Испытание силой, — сказал Терсандр. — Не для неё. Для вас. Чтобы вы увидели. И чтобы она… утвердилась.
С запада, от моря, накатил ветер. Резкий, порывистый, несущий запах дождя и соли. Звёзды начали гаснуть, закрываемые быстро ползущей чёрной тучей. Воздух зарядился статикой, волосы на руках встали дыбом.
— Всем внутрь! — скомандовал Кадм по привычке.
— Нет, — перебил Терсандр. — Оставайтесь здесь. На террасе. Вы должны видеть.
Гроза надвигалась с пугающей скоростью. Вот уже громовые раскаты, сначала далёкие, потом всё ближе, сотрясали скалы. Ветер выл в расщелинах, срывая с террасы всё незакреплённое. Первые тяжёлые капли дождя шлёпнулись о каменный пол.
Терсандр подошёл к Европе, взял её за руку и подвёл к самому краю террасы, к каменному парапету, за которым была только темнота и бушующая стихия.
— Сейчас, — сказал он ей на ухо, но его слова услышали все. — Не сопротивляйся. Откройся. Стань проводником.
Он отступил на шаг. Европа осталась одна на краю, лицом к надвигающемуся хаосу. Дождь хлестал её, ветер рвал волосы и одежду. Она стояла неподвижно, выпрямившись, с закрытыми глазами.
— Европа! Вернись! Это опасно! — закричал Агенор, но его крик унёс ветер.
Кадм уже выхватил пистолет, навёл на Терсандра.
— Отведи её отсюда! Сейчас же!
Терсандр даже не взглянул на него.
— Смотри, — сказал он спокойно. — И учись.
И тогда это случилось.
Молния ударила не в скалу, не в море. Она ударила в неё. Ослепительно-белый, зигзагообразный разряд, казалось, соединил небо и её фигуру на краю обрыва. Взрыв света был таким ярким, что все на мгновение ослепли. Грохот грома обрушился на них физически, заставив согнуться и заткнуть уши.
Когда зрение вернулось, они увидели её всё ещё стоящей на том же месте. Но теперь она была… другая. Вокруг её силуэта, сквозь струи дождя, мерцало слабое, голубоватое сияние. Она медленно подняла руки, ладонями к небу. И в ответ в тучах снова заплясали молнии, уже не случайные, а словно направляемые её волей. Они били в море, в скалы вокруг, озаряя пейзаж вспышками адского света, но её саму больше не касались.
— Боже мой… — прошептал Килик, отшатнувшись.
Европа открыла глаза. И они светились. Тёмным, внутренним, нечеловеческим светом. Она повернула голову, и её взгляд упал на них. В этом взгляде не было ничего от прежней Европы. Это был взгляд стихии. Взгляд, полный древней мощи и бесконечной, безличной печали.
— Видите? — голос Терсандра прозвучал как будто из очень далека, сквозь вой ветра и грохот. — Она не жертва. Она — средство. Воплощение. Сила, которая ищет выхода в наш мир, выбрала её. И она согласилась.
Агенор стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на свою дочь, превратившуюся в нечто из древнего мифа, и понимал, что всё, во что он верил, всё, чем он жил, — рассыпалось в прах. Его дочь была похищена не маньяком. Её похитила сама реальность. Или она сама похитила у реальности силу.
Европа медленно опустила руки. Сияние вокруг неё стало угасать. Молнии стихли, гром откатился вдаль. Дождь сменился мелкой, почти невесомой моросью. Ветер утих, словно устав.
Она повернулась к ним. Глаза уже не светились, но в них осталась глубина, которую нельзя было забыть. Она была бледной, дрожала, но стояла твердо.
— Теперь вы понимаете? — её голос был хриплым, надорванным. — Это не шоу. Это я. Новая. Или… настоящая.
Она сделала шаг и пошатнулась. Терсандр ловко подхватил её, обнял за плечи. Жест был не любовным, а скорее поддерживающим, как поддерживают ценный, хрупкий инструмент.
— Всё кончено, — сказал он. — Ритуал завершён. Связь установлена. Теперь она — проводник. Навсегда.
Он повёл её, шатающуюся, в дом. На пороге она обернулась, посмотрела на свою семью.
— Я… я ещё здесь. Я всё ещё ваша Европа. Но я и… не только. Дайте мне время. Пожалуйста.
Она исчезла в доме. Дверь закрылась.
На террасе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только шёпотом дождя и далёким рокотом уходящей грозы. Мужчины стояли, не глядя друг на друга, подавленные, раздавленные увиденным.
Первым заговорил Фасос. Его лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли от слёз.
— Вы видели? Это было… настоящее. Не иллюзия. Не гипноз. Сила. Древняя, как мир.
— Что нам теперь делать? — глухо спросил Кадм, медленно убирая пистолет. Оружие казалось теперь смехотворно бесполезным.
— Уезжать, — сказал Агенор. Его голос был пустым, лишённым эмоций. — Мы ничего не можем для неё сделать. Кроме… кроме как принять. И ждать.
Он повернулся и медленно пошёл к тропе, ведущей вниз, к машинам. Его фигура, обычно прямая и гордая, сгорбилась. Он проиграл. Не человеку. Судьбе. Мифу.
Братья, обменявшись потерянными взглядами, последовали за ним. Феникс в последний раз посмотрел на тёмный, запертый дом, где оставалась его сестра, превратившаяся в нечто большее, чем человек. Килик вытер лицо, пытаясь стереть с него выражение животного ужаса. Кадм шёл, стиснув зубы, его воинская натура отказывалась смиряться, но разум уже капитулировал перед неоспоримым фактом.
Только Фасос шёл с каким-то странным, просветлённым выражением. Он видел чудо. Страшное, пугающее, но чудо. И он знал, что мир только что изменился. Не глобально, но необратимо. И их семья оказалась в самом эпицентре этого изменения.
Они уехали той же ночью. Не в Ираклион, а прямиком в аэропорт, на свой самолёт. Никто не говорил. Что можно было сказать? Они видели, как молния вошла в их сестру и дочь. Они видели, как она стала богиней или монстром. И они уехали, оставив её там, с тем, кто сделал это с ней. Или помог этому случиться.
В самолёте Агенор сидел у окна, глядя в темноту. Он думал не о деле «Молния», не о знаке, не о маньяке. Он думал о лице дочери в тот миг, когда она повернулась к ним после удара стихии. В нём не было триумфа. Не было безумия. Было принятие. Тяжёлое, взрослое, бесконечно печальное принятие своей новой, чудовищной судьбы.
Он понял, что всю жизнь защищал её от мира. А нужно было защищать мир от неё. От той силы, что дремала в ней. Или готовить её к этому. Но он не знал. Никто не знал.
«Прости, дочь, — мысленно прошептал он. — Прости, что не уберёг тебя. Или… прости, что слишком сильно берег».
Самолёт набрал высоту, и Крит растворился в ночи и облаках. Позади осталась скала, дом, море и женщина, в которой теперь жила гроза.
А в доме на краю обрыва Европа лежала на кровати, завернувшись в плед, и смотрела в темноту. Тело её гудело, как высоковольтная линия. Внутри всё перестроилось, перепаялось. Она чувствовала каждый нерв, каждую клетку. И чувствовала… связь. С грозой, уходящей за горизонт. С морем внизу. С камнем дома. С Терсандром, сидевшим в соседней комнате и молча наблюдавшим за ней.
Он вошёл, сел на край кровати.
— Как ты?
— Я… жива, — выдавила она. — Это было…
— Невыразимо, — закончил он. — Так всегда. Первый раз самый яркий. Потом станет… привычнее. Но не менее сильно.
— Что теперь? — спросила она, и в её голосе прозвучала детская неуверенность.
— Теперь ты учишься жить с этим. Учишься управлять. Не давать силе управлять тобой. А потом… потом ты найдёшь свой путь. Свой способ быть проводником. Возможно, ты вернёшься в мир людей. Возможно, останешься здесь. Возможно, отправишься дальше. Выбор за тобой.
— А ты? Ты останешься со мной?
— До тех пор, пока буду нужен. Пока не буду убеждён, что ты можешь идти сама.
Он положил руку ей на лоб. Ладонь была прохладной, успокаивающей.
— Спи. Завтра начнётся новая жизнь.
Он ушёл. Европа осталась одна в темноте. Она чувствовала, как сила внутри неё пульсирует, притихая, засыпая, но не исчезая. Она была частью её теперь. Навсегда.
Она думала о семье. Об их лицах, искажённых ужасом и непониманием. Она причинила им боль. Непростительную боль. Но иного пути не было. Она не могла вернуться к ним прежней. Она бы умерла от тоски по самой себе.
«Я найду способ, — пообещала она себе и им, где бы они ни были. — Я найду способ быть и той, и другой. Или… я найду способ объяснить. Когда-нибудь».
Она заснула под тихий шёпот дождя за окном. Её сны были наполнены молниями и голосами камней. Но она больше не боялась. Она была дома. В себе. В силе. В мифе, который выбрала, или который выбрал её.
А далеко на севере, в Москве, в пустой квартире Европы, зазвонил телефон. Звонила Маша, её ассистентка, встревоженная долгим отсутствием. Но трубку никто не брал. Квартира молчала, как гробница прежней жизни, от которой остались только пыль на полу да не розданные письма на столе.