ЛАВА ПЯТАЯ. ОТЛЁТ. РАЗРЫВ
Ночь для Европы стала странным, лишённым сна трансом. Она не ложилась. Она ходила по своей просторной, минималистичной квартире, касаясь предметов, как будто прощаясь с ними. Книги в идеальном порядке на полках — монографии по керамике, каталоги выставок, томики античных поэтов в академических переводах. Диван, на котором она иногда засыпала над работой. Кухня с панорамным видом на ночной город, где она пила утренний кофе, составляя планы на день. Всё это было её миром. И завтра она оставляла его.
Она упаковала маленький рюкзак. Практично, без сантиментов. Джинсы, футболки, нижнее бельё, лёгкую ветровку. Паспорт, банковскую карту, наличные. Потом села за ноутбук. Написать отцу было самым трудным. Она открыла новый документ и долго смотрела на мигающий курсор.
«Папа, — начала она, потом стерла. — Дорогой папа…» Снова стерла. Слова казались фальшивыми, дешёвыми. Как объяснить необъяснимое? Как сказать человеку, чья жизнь была построена на логике и контроле, что его дочь уезжает с загадочным незнакомцем на остров богов, повинуясь зову, который она и сама не понимает?
В итоге она написала просто, почти по-деловому:
«Папа, я уезжаю. Ненадолго. Мне нужно… разобраться в некоторых вещах. Со мной всё в порядке, не волнуйся. Не ищи меня. Я сама свяжусь, когда буду готова. Прости за беспокойство. Я люблю тебя. Европа».
Она распечатала письмо, положила в конверт, надписала адрес отца. Письмо для работы было ещё короче: «Уважаемый Иван Петрович, в связи с внезапными личными обстоятельствами вынуждена взять неоплачиваемый отпуск на неопределённый срок. Все материалы по выставке переданы Маше. Прошу понять и принять мои извинения. С уважением, Львова Е.С.»
Братьям она не писала. С ними у неё не было того болезненного, удушающего контакта, как с отцом. Они были своими островами. Они поймут. Или не поймут. Это было неважно.
Закончив, она подошла к окну. Рассвет уже размывал чёрный бархат ночи над городом, окрашивая горизонт в грязно-розовый цвет. Через несколько часов она будет под старым дубом. Её сердце сжалось от предвкушения и ужаса. Она чувствовала себя десантником перед прыжком в неизвестность.
Ровно в пять тридцать она вышла из квартиры, оставив ключи на тумбе в прихожей. Конверты опустила в почтовый ящик у выхода из подъезда. Больше ничего не связывало её с этим местом.
Утренний город был пуст и свеж. Такси приехало мгновенно. «В Александровский сад, к главному входу», — сказала она. Водитель, бородатый мужчина в кепке, кивнул, не оборачиваясь. Они ехали в тишине. Европа смотрела на просыпающиеся улицы, на первых прохожих, на мусоровозы, и думала, что, возможно, видит всё это в последний раз.
Он уже ждал. Стоял под дубом, такой же неподвижный и неотъемлемый от пейзажа, как само дерево. Рядом с ним на земле лежал простой холщовый рюкзак, почти брат-близнец её собственного. Он был одет в лёгкую куртку и походные штаны. Увидев её, он лишь слегка кивнул.
— Ты пришла, — повторил он вчерашнюю фразу, но сегодня в ней звучало удовлетворение.
— Я пришла, — подтвердила она, подходя. Голос не дрогнул.
— С вещами?
— С вещами.
— С сомнениями?
Она помолчала.
— С ними я, кажется, пришла навсегда.
Он наконец улыбнулся. Улыбка преобразила его суровое лицо, сделав его почти человечным.
— Это нормально. Сомнения — это топливо. Они горят, давая энергию для движения. Главное — не дать им стать якорем. Пошли.
Он поднял свой рюкзак, закинул на плечо. Они вышли из сада и направились не к оживлённым улицам, а вглубь тихих переулков Китай-города.
— Куда мы? — спросила Европа. — В аэропорт?
— Нет. К частному аэродрому. У меня есть… транспорт.
Они шли быстро, почти не разговаривая. Европа пыталась уловить в его движениях, в манере держаться хоть что-то, что выдавало бы в нём обычного человека. Но ничего. Он шёл с лёгкостью хищника, его взгляд постоянно скользил по окружающему пространству, но не с настороженностью, а с безучастным, почти царственным восприятием. Он не принадлежал этому городу. Он проходил сквозь него, как река протекает сквозь ландшафт, не смешиваясь с ним.
Через сорок минут они вышли к неприметным воротам в заборе, за которым виднелись ангары и взлётная полоса небольшого аэродрома. Терсандр достал из кармана пластиковую карту, приложил к считывателю. Ворота бесшумно разъехались. Навстречу им вышел человек в форме техника.
— Господин Терсандр, самолёт готов. Вылет через двадцать минут.
— Спасибо, Михаил.
Европа, поражённая, последовала за ним к небольшому, стремительного вида реактивному самолёту белого цвета с синей полосой вдоль фюзеляжа. На нём не было никаких опознавательных знаков. Трап уже был опущен. Они поднялись на борт.
Внутри было не роскошно, но предельно функционально. Кожаные кресла, столик, мини-бар. Пилот, пожилой мужчина с орлиным профилем, кивнул им из кабины.
— Пристегнись, — сказал Терсандр, занимая место у иллюминатора.
Самолёт взревел двигателями, выкатился на полосу и через мгновение уже отрывался от земли. Москва поплыла внизу, уменьшаясь до игрушечного макета, а потом скрылась в утренней дымке. Европа смотрела в окно, чувствуя, как в груди что-то обрывается. Связь с землёй. С прошлым.
— Куда летим? — спросила она, отрываясь от иллюминатора.
— Прямым рейсом. Ираклион. Потом на машине к южному побережью.
— У тебя там дом?
— Есть место. Дом — громко сказано. Скорее, убежище. Место силы.
Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Европа понимала, что вопросы сейчас бесполезны. Она тоже откинулась, пытаясь уснуть, но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей: отец, наверное, уже получил письмо; братья, наверное, в ярости; работа… Маша сейчас приедет в музей, найдёт её записку. Что они подумают? Что она сошла с ума. И, возможно, они будут правы.
Через несколько часов пилот объявил, что они входят в воздушное пространство Греции. Европа выглянула в окно. Внизу лежало бескрайнее, ярко-синее Эгейское море, усеянное крошечными островами, как изумруды в сапфировой оправе. И вот он, Крит — длинный, гористый, с белыми шапками облаков на вершинах. Сердце её забилось чаще. Остров мифа. Остров её имени.
Посадка была мягкой. Они вышли из самолёта в зону частных рейсов. Их уже ждал внедорожник — старый, видавший виды «Дефендер» песочного цвета. За рулём сидел коренастый, загорелый мужчина лет пятидесяти с лицом, вырезанным из оливкового дерева.
— Янис, — представился он, кивая Европе. — Добро пожаловать на Крит.
— Спасибо, — автоматически ответила она.
Они погрузили рюкзаки и тронулись в путь. Янис не был разговорчив. Он вёл машину по узким, виляющим между оливковыми рощами дорогам, изредка что-то бормоча себе под нос на греческом. Терсандр сидел рядом с ним на переднем сиденье, молча смотря на дорогу. Европа сзади жадно впитывала виды. Яркая, почти болезненная зелень оливковых деревьев. Ржаво-красная земля. Синее, синее небо. И повсюду — горы, суровые, древние, будто хранящие в своих складках память о титанах и богах.
Они ехали на юг, к Ливийскому морю. Воздух становился всё жарче, суше. Наконец, дорога упёрлась в обрыв. Дальше вела лишь грунтовая тропа. Янис остановился.
— Дальше пешком. Километра полтора. Я заеду вечером, привезу провизию.
— Спасибо, Янис, — сказал Терсандр, вылезая из машины.
Они взяли рюкзаки и пошли по тропе, петляющей по краю обрыва. Слева вздымалась скалистая стена, справа — крутой склон, поросший колючим кустарником, внизу бушевало море, разбиваясь о камни белой пеной. Солнце палило нещадно. Европа быстро вспотела, но не жаловалась. Она шла за Терсандром, и каждый шаг удалял её от прошлого, приближал к чему-то неведомому.
Наконец тропа вывела их на небольшую площадку перед домом. Вернее, перед тем, что когда-то было фермерским домом, а теперь превратилось в каменное гнездо, вросшее в скалу. Стены из грубого местного камня, плоская крыша, терраса, нависающая над пропастью. Ни забора, ни соседей. Только море, небо и горы.
— Добро пожаловать домой, — сказал Терсандр, отпирая тяжелую деревянную дверь.
Внутри было прохладно и полутемно. Большая комната с каменным полом, камином, простой деревянной мебелью. Книжные полки, заставленные старыми фолиантами на разных языках. Дверь вела в маленькую спальню с широкой кроватью, застеленной белым льняным бельём. Всё было аскетично, чисто и… безлично. Ни фотографий, ни безделушек. Как келья отшельника или операционная база.
— Осваивайся, — сказал Терсандр, ставя свой рюкзак у стены. — Я разожгу огонь, согрею воду. Ты можешь помыться. Потом поедим.
Европа молча кивнула. Она вышла на террасу. Вид захватывал дух. Бескрайняя синева моря, сливающаяся на горизонте с таким же синим небом. Где-то далеко внизу, у подножия скал, билась о камни вода. Воздух был напоён запахами моря, дикого тимьяна и нагретого камня. Она стояла, прислонившись к каменной ограде, и чувствовала, как её старые тревоги, её сомнения, её чувство вины понемногу растворяются в этом грандиозном, первозданном пейзаже. Здесь, на краю света, правила её прежней жизни теряли всякий смысл.
Вечером они сидели на террасе, ели простую еду, которую привёз Янис: сыр, оливки, хлеб, вяленые томаты, запивая густым красным вином. Солнце садилось, окрашивая всё в золото и пурпур.
— Завтра, — сказал Терсандр, глядя на закат, — мы начнём.
— Начнём что? — спросила Европа. Вино согревало её изнутри, делая вопросы менее острыми.
— Пробуждение. Ты уже почувствовала первый толчок. В саду. Здесь, в этом месте, процесс пойдёт быстрее. Силы земли здесь ближе. Они меньше заглушены цивилизацией.
— Какие силы? — её голос прозвучал устало, но без вызова. Она просто хотела понять.
— Те, что люди когда-то называли богами. Сила плодородия. Сила грозы. Сила моря. Сила желания. Они не умерли. Они просто… уснули. Или их усыпили. Я — тот, кто их будит. В избранных. В проводниках.
— А потом? Что будет с проводниками?
— Они становятся… центрами притяжения. Источниками новой, старой энергии. Они меняют мир вокруг себя. Не сознательно. Просто фактом своего существования. Ты, Европа, станешь таким центром. Ты уже им становишься.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде была смесь восхищения и… жалости?
— Это нелёгкий путь. Он потребует от тебя всего. Ты потеряешь себя прежнюю. Ты можешь потерять связь с теми, кого любила. Ты будешь одинока по-новому, страшно одинока. Но ты обретёшь силу. Такую, о которой даже не мечтала.
Европа слушала, и её не охватывал страх. Было странное спокойствие. Как у солдата перед битвой, когда все сомнения уже позади.
— А ты? Ты будешь со мной?
— До поры. Пока я нужен. Пока ты не встанешь на ноги. А потом… потом я уйду. У меня есть другие места, другие… проводники.
Эти слова почему-то причинили боль. Острую, неожиданную. Она поняла, что уже привязывается к нему. К своему похитителю. К своему учителю. К своему…
— Ты для меня кто? — спросила она прямо.
Он задумался.
— Инструмент. Как и ты для меня. Мы инструменты друг друга. Я — твой пробудитель. Ты — моё воплощение. Наше взаимодействие — это ритуал. Древний, как эти скалы. Не ищи в нём человеческой любви. Её здесь нет. Здесь есть нечто большее. Слияние. Служение. Сила.
Он встал, подошёл к краю террасы.
— Сейчас отдохни. Завтра будет тяжёлый день.
Он ушёл внутрь дома. Европа осталась одна под наступающими звёздами. Южные звёзды были ярче, крупнее, чем в Москве. Млечный Путь висел над головой пыльной, сияющей рекой. Она думала о его словах. «Инструменты». «Ритуал». Это звучало холодно, бездушно. Но в то же время в этом была ужасающая, величественная правда. Она не была здесь как женщина на свидании. Она была здесь как жрица, готовящаяся к инициации. И он был не любовником, а верховным жрецом.
Она вспомнила свои сны. Быка. Море. И поняла, что сны вели её сюда. К этому дому. К этому человеку. К этой судьбе.
Войдя в спальню, она увидела, что он уже спит на полу у камина, завернувшись в плед. Кровать была оставлена ей. Она разделась, легла под прохладное льняное покрывало. Тело гудело от усталости и новых впечатлений. Она прислушалась к ночным звукам: вой ветра в скалах, далёкий рокот прибоя, стрекотание цикад. Это была музыка дикости. Музыка силы. Под неё она и уснула — глубоко, без снов.
А в это самое время, на другом конце острова, в роскошном отеле Ираклиона, собиралась её семья.
Частный самолёт Агенора приземлился днём. Его встречал Кадм, уже успевший обосноваться и развернуть оперативный штаб в своём номере. Кадм выглядел собранным и опасным. С ним были два его человека — такие же поджарые, молчаливые профессионалы, с холодными глазами и привычкой держать руки свободными для быстрого движения.
— Отец, — коротко кивнул Кадм. — Команда готова. Машины, оружие, снаряжение. У нас есть адрес. Дом на мысе Литино. Янис, местный, подтвердил: он видел, как туда сегодня утром привезли пару — мужчину под описание Терсандра и женщину — под описание Европы.
Агенор тяжело опустился в кресло. Дорога и волнение давили на сердце.
— Значит, она с ним. Добровольно?
— Похоже на то. Янис сказал, они шли спокойно. Не как пленник и охранник.
Агенор стиснул кулаки. Хуже, чем если бы её тащили силой. Добровольность означала, что он её уже потерял. Что этот… чародей успел втереться в доверие.
— Что дальше? Штурм?
— Нет, — покачал головой Кадм. — Место слишком открытое. Один подход. Любая активность будет сразу замечена. К тому же… — он замолчал.
— Что?
— Фасос звонил. Он летит сюда. Говорит, нужно действовать не силой. Что мы можем всё испортить. Что с такими… явлениями нужен особый подход.
— Явлениями! — фыркнул Агенор. — Твой брат окончательно съехал с катушек. У нас есть маньяк, похитивший мою дочь! И мы будем с ним церемониться?
— Отец, — голос Кадма стал твёрже. — Мы не знаем, с чем имеем дело. Я изучил файлы, которые ты прислал. И досье Феникса. Этот Терсандр… он не оставляет следов. Вообще. Ни отпечатков, ни ДНК по старым делам. Ничего. Как призрак. И люди после встречи с ним либо исчезают, либо кардинально меняются. Это не обычный преступник. Фасос может быть прав. Нужна осторожность.
Агенор понимал, что сын прав. Но отцовский инстинкт, дикий, слепой, требовал действий. Схватить, отнять, вернуть.
— Хорошо, — сдался он. — Ждём Фасоса. Но готовимся ко всему. Если он попытается увезти её дальше или… или причинит ей вред, мы действуем по-моему.
В номер вошли Феникс и Килик. Феникс, бледный и невыспавшийся, с ноутбуком под мышкой, Килик — загорелый, но напряжённый, без обычной улыбки.
— Пап, — начал Килик. — Я общался с местными. Про этот дом. Там… странная репутация. Местные его обходят стороной. Говорят, там бывают «просветлённые» или «одержимые». Что в доме иногда ночами виден странный свет. И что после того, как там кто-то поселяется, в округе начинаются… аномалии.
— Какие? — насторожился Агенор.
— То молния в ясный день ударит в оливу, то источник, который сто лет был сухим, забьёт водой. То вдруг все соседи перессорятся или, наоборот, помирятся после многолетней вражды. Чушь, конечно, но… слухов много.
Феникс подключил ноутбук к большому телевизору в номере.
— Я запустил дрона, — сказал он без эмоций. — Сверхтихого, с тепловизором. Он сейчас на подлёте к дому. Давайте посмотрим.
На экране замерцало изображение — скалы, море, снятые с высоты. Потом в кадре появился каменный дом. Дрон снизился, замер в воздухе. Тепловизор показал две тепловые сигнатуры внутри. Одна — неподвижная, вероятно, спала на кровати. Другая — двигалась по дому. Потом вышла на террасу и замерла, глядя в море.
— Это он, — тихо сказал Кадм. — Терсандр.
— А это… она, — прошептал Агенор, глядя на неподвижное пятно в спальне. Его дочь. В нескольких километрах от него. С этим чудовищем.
Они смотрели, как Терсандр стоит на террасе, будто чувствуя наблюдение. Потом он медленно поднял голову и посмотрел прямо в камеру дрона. Они не видели его лица в деталях, но почувствовали — взгляд. Холодный, всепонимающий. Он что-то сказал (губы шевельнулись), потом махнул рукой.
Экран дрона заполнился белым шумом, потом погас.
— Что случилось? — бросился к ноутбуку Феникс.
— Потерял связь. Помехи. Сильные электромагнитные помехи. Как будто… молния ударила рядом.
— Он знал, — мрачно сказал Кадм. — Он нас видит.
В номере воцарилась тяжёлая тишина. Они столкнулись с чем-то, что не вписывалось в их картину мира. С чем-то, что могло сбить дрон взмахом руки.
— Завтра, — прервал тишину Агенор. — Завтра на рассвете мы едем туда. Все. Без оружия, как хочет Фасос. Но… будьте готовы ко всему. Мы заберём её. Любой ценой.
Он не знал, что их попытка «забрать» станет не спасением, а следующим актом древней драмы. И что они, сами того не ведая, уже стали частью ритуала, который разворачивался на краю критской скалы. Ритуала по имени Европа.