К сожалению, из современной журналистики почти исчез такой жанр, как судебный очерк, который требует не мгновенной реакции на информационной раздражитель, а вдумчивого изучения проблемы, рассматриваемой в суде. В советские же годы этот жанр процветал, особенно в «Литературной газете», когда её редактором был Александр Борисович Чаковский. Тогда в этой газете выходили судебные очерки Аркадия Ваксберга и Ольги Чайковской (троюродной внучки Петра Ильича Чайковского), а затем и Юрия Щекочихина.
Один из очерков Чайковской касается нашего региона. Называется он «Драма на озере Вуокса». В «Литературной газете» его напечатали двумя частями в ноябре 1970 года (11 и 25 ноября 1970 года). Ольга Георгиевна разбирается в непростом деле Вячеслава Томилина, обвинённого в убийстве жены на озере Вуокса, у острова Олений (это большой остров между Приозерском и посёлком Синёво). Журналист, в очередной раз восставая против того, чтобы неопровержимым доказательством вины обвиняемого служило его «чистосердечное признание», навлекла на себя прокурорский гнев. Причём гнев этот вызвала первая часть очерка, и настолько сильный, что вторая его часть вышла только после того, как редакция получила заключения экспертов, которые одобрили доводы журналиста.
Дело обсуждали во всей стране. К нему возвращаются и поныне. Об этой истории рассказали в программе Леонида Каневского «Следствие вели…», а два года назад, 1 февраля 2024 года, Сергей Бунтман и Алексей Кузнецов разобрали это дело в своей авторской программе «Не так», сославшись на очерк Ольги Чайковской.
В сети очерк «Драма на озере Вуокса» появляется впервые. И появляется он благодаря энтузиазму студентки Института кино и телевидения Полины Григорьевой – она скопировала его (и некоторые другие очерки Чайковской) и отцифровала его.
Дмитрий Жвания
Драма на озере Вуокса
«Литературная газета»
11.11 и 25.11 1970 г.
Ольга Чайковская
Когда я писала статью «Пустая душа» («Литературная газета», № 25, 1970), мне представлялось важным не только показать страшный путь к преступлению опустошённого человека, но и рассказать читателям об отличной работе старшего следователя Ленинградской областной прокуратуры Г. Е. Подвидза. Мне довелось видеть, как он работает, детально познакомиться с несколькими его делами, с самим его психологическим методом. И вот передо мной вновь дело, расследованное Подвидзом, и даже сюжет как будто схожий. Но всё-таки лучше я расскажу вам, в чём заключается суть этого нового дела, по-моему, поразительного, как на него ни смотри.
Судебный очерк
1.
Утром по берегу Оленьего острова (это на озере Вуокса, Карельский перешеек) шёл молодой человек.
— Эй, вы не видали девушки в белом свитере на байдарке? – крикнул он проплывавшему в лодке рыбаку.
— Как же, видал! – весело закричал в ответ рыбак, это был старичок с носовым платком на голове, завязанным рожками. – Она недавно вон туда поплыла.
Он махнул рукой за остров и засмеялся. Ему показалось смешным: ходит парень, ищет свою девушку, а той и горя мало – села в байдарку, да и уплыла. В поисках жены Слава дошёл до конца острова, где ему тоже повстречались рыбаки, но они никого не видали. Куда же она могла подеваться? Он проснулся утром – ни жены, ни байдарки.
Решив, что Таня вернулась одна в Ленинград, Слава поехал домой, но и дома её не оказалось. Тогда он с друзьями вернулся на Вуоксу, вместе с милицией они объездили близлежащие острова, искали, спрашивали – ничего.
А через восемь дней один рыбак, ехавший на лодке, увидел торчащее из воды весло, оно сильно блестело на солнце, а под ним, под водой, что-то темнело.
Это была Таня. Когда тело стали буксировать к берегу, оказалось, что оно тащит за собой затонувшую байдарку.
Картину гибели нетрудно было восстановить. Таня отплыла недалеко от стоянки. Озеро было неспокойно, байдарка, управляемая неопытной рукой, перевернулась. У Тани к поясу были на шнуре привязаны ножницы, они заклинились за шпангоут, и шнур потащил Таню на дно. Несчастный случай.
Но в прокуратуру пошли письма – от Таниных родственников и сослуживцев, которые утверждали, что в несчастный случай не верят. Было возбуждено уголовное дело, которое принял к своему производству старший следователь Г. Е. Подвидз, опытный юрист, о котором мне уже довелось писать.
Первая мысль, которая приходит в голову, когда двое отправляются в путь, а возвращается живым один, это мысль о виновности того, кто вернулся. Слава Томилин. Он инженер-физик. Не так давно сменил работу, перешёл в область биологии. Недавно сменил и эту работу. Особых профессиональных успехов не заметно, а между тем одарён, генератор идей, правда, по большей части ему самому непосильных, а потому им и не осуществлённых. Скорее неудачник? Неудачник с блестящими способностями – сложное сочетание, возможно, и взрывчатое.
Есть, увы, у следователя такая невесёлая власть – вторгаться в личную жизнь. Подвидз вызывал людей, слушал рассказы, читал письма. И вот когда он сопоставил эти письма, просто положил их рядом, они задымились, запылали от одного своего соседства. Составили хронологию жизни Томилина, словно он был Пётр I, и факты сшибались. Романы! Бесчисленные любови, трагические, с бурными уходами и возвращениями, слезами и даже попытками к самоубийству.
Позёр? Ещё какой! Он не может обойтись без людей, они необходимы ему, чтобы оценить его блеск, его начитанность, его одарённость. Отчасти поэтому вокруг него и клубились (это слово Подвидза) женщины.
Бурно ухаживая за женщиной, Слава внезапно остывал, и она, ещё вчера любимая, сегодня, придя, могла застать другую. Он не слышит чужих страданий, отметил себе следователь.
Роман с Таней тоже начался праздником, а к тому времени, когда регистрировался брак, Слава её уже не любил. Но у Тани должен был родиться ребёнок, и Слава женился. Женитьба не внесла существенных изменений в его жизнь, шёл тот же безумный круговорот, которому Таня не препятствовала. Худо ей было, но держалась она молодцом.
Итак, женитьба не по любви, а ради ребёнка. Душа, не ведавшая преград, была принуждена. И душа, как видно, жестокая. К тому же семейная ситуация тут сложна: она любит очень, он не любит совсем, оба, живущие разной жизнью, владеют неделимой драгоценностью – маленьким сыном.
И был в этом деле один странный эпизод.
В выходной день на даче Таня, Слава и маленький Колька, гуляя, нашли у дороги небольшую трубку, обёрнутую изоляционной лентой. Слава узнал в ней акустический резонатор, приложил к уху и услышал шум. Таня тоже прикладывала её к уху, но шума не слышала.
— Неужели ты не слышишь? – спрашивал Слава, и Тане вроде бы стало обидно, что он слышит, а она нет.
— Надо покрутить винт: тогда слышно.
С одного конца трубки торчало нечто вроде винта. Таня его крутила, он сильно прищемил ей палец («Эта штука меня ударила», – жаловалась она мужу), но услышать всё равно ничего не услышала. В следующее воскресенье найденная в лесу трубка снова попалась ей на глаза. Муж с сыном ушли на прогулку. Таня взяла трубку – всё-таки было интересно, шумит или не шумит – поднесла к уху, покрутила винт – и грянул выстрел.
Когда Слава вбежал в комнату, Таня лежала на топчане и плакала. Голова её была залита кровью. Вызвали милицию. Трубка оказалась самодельным пистолетом, в который был вложен охотничий патрон. Таня выжила с трудом, лицо её осталось обезображенным.
Так трагически складывалась судьба этой молодой женщины – за год две катастрофы, из которых одна её изуродовала, а другая убила. Не странно ли?
Десятки вопросов вставали перед следователем. Самодельный пистолет (отобранный милицией и потом сданный ею в утиль), кто его сделал и зачем? Кто потерял его в лесу? Или подбросил? Как мог Слава, физик, инженер, не разобраться в простейшем механизме? Словом, следователь с интересом ждал первой встречи.
Он пришёл спокойный и учтивый. Очень умён: хватает мысль на лету. Они говорили о жизни. Обсуждали и эпизод с «резонатором». Три дня Слава рассказывал, как его нашли на дороге, а на четвёртый вдруг признался, что всё это неправда. Не было находки. Пистолет сделал сам Слава для охоты – по собственным чертежам. Он любил возиться с оружием, а Таня оружия боялась и дома держать не разрешала. Вот почему он обмотал самоделку изоляционной лентой, вынул в лесу из кармана, нагнулся и сказал: «Смотри, что я нашёл».
Поразительное признание! Впрочем, не так трудно понять, зачем Томилин его сделал. Подвидз уже так очевидно много о нём знал, что мог сам добраться до правды. Лучше было рассказать самому.
Нашлись рабочие, которые делали Томилину непонятные для них детали пистолета, по просьбе следователя они повторили своё изделие. После признания вопросов стало ещё больше. Почему, зная, что пистолет уже однажды «ударил» Таню, Томилин её не предупредил, почему у неё в руках опять оказалось оружие и опять поставленное на боевой взвод? Слава яростно отрицал злой умысел. Нет, он не предлагал прослушивать и не советовал вертеть винт. Это несчастный случай. Их отношения с Таней, очень тяжёлые, только-только стали налаживаться, оба решили подчинить свою жизнь интересам ребёнка. Именно для «сходимости» и стали выезжать вместе за город.
Подвидз стал изучать этот период «сходимости». Когда Таня медленно оправлялась от ранения и тяжело переживала своё уродство, у них в доме появилась Лида, молодая и привлекательная. С Таней, кажется, уже вовсе перестали считаться. Новый год она встречает с соседями. А в театр пошла с мужем подруги. И никогда никуда со Славой.
Последнюю неделю до Вуоксы Подвидз восстановил день за днём, а самый день отъезда по часам и минутам. Таня собиралась с сыном в отпуск на Украину, уже купила билет. Дел перед отъездом у неё масса. Нужно кончить статью, оформить отпуск, сделать покупки на дорогу, собраться. К тому же 12-е – день выборов. Они со Славой дежурят на агитпункте. А днём 15-го – поезд.
В воскресенье 12-го Таня вернулась с агитпункта во второй половине дня. И тут они со Славой стали собираться в поход.
— Куда же вы на ночь-то глядя? – спросила соседка.
Но у них был свободен ещё и понедельник. Всё произошло неожиданно – Таня прервала стирку, оставила на кухне грязную посуду. Родные говорят – ехать ей не хотелось, она боялась обидеть Славу. Значит, поездку предложил он. Зачем ему была она нужна? Для «сходимости»? Но для «сходимости» лучше было бы не водить в дом Лиду.
И вот с рюкзаками, гружёнными выше головы, отбыли они из Ленинграда – двумя поездами за сто с лишним километров.
Подвидз установил все организации, имеющие базы на южном и юго-восточном берегу озера, всех, кто двенадцатого и тринадцатого получал там лодки, всех близживущих дачников и «организованных» туристов, которые могли быть в эти дни на Вуоксе. Милиция обходила близлежащие посёлки. Следователь нашёл людей, которые ехали с Томилиными в поезде; лодочника, который видел, как они на берегу собирали байдарку; случайно проходившего мимо старика – он был последним, кто видел Таню живой.
— Я им говорю: «Что вы на такой душегубке едете? Вы не видите, что озеро волнистое?» – рассказывал он. – Мужчина промолчал, а женщина вроде улыбнулась и сказала: «Что вы, дедушка, байдарка хорошая». «Заплат много, говорю, может течь». А она ответила весело и культурно: «Ну, ещё подклеим».
Озеро и в самом деле было неспокойно. Сильно холодало, и ветер усиливался. К Оленьему острову подошли около полуночи, усталые, мокрые, развели костёр. Это последний кадр, который нам виден: белая ночь и двое у костра. Всё остальное – затемнение. В следующем кадре появится Слава, разыскивающий жену, которая на самом деле лежит в байдарке на дне озера.
Они ужинали, говорит Слава, выпили кофейного ликёра, жена опьянела, ссора вспыхнула из-за пустяка, а перешла на самое важное – на сына. Он ушёл в палатку спать, она осталась у костра. Не найдя её утром, он решил, что она уплыла покататься, а потом пошёл искать. Предположим, что всё именно так и было. Таня была пьяна (правда, про неё говорят, что она, как и Слава, пила сухое вино, да и то редко) и осталась у костра (правда, холод и комары, но – предположим), потом она стаскивает в воду тяжёлую мокрую байдарку и отправляется одна в неспокойное и неведомое ей озеро. Вуокса – огромные, тянущиеся километрами водные просторы. Правдоподобно?
Но, помните, был старичок в носовом платке с рожками, который видел утром, как Таня уплыла за остров. Погибла же она недалеко от стоянки. Значит, она вернулась? Вернулась, чтобы утонуть? Днём? На глазах у людей? Это было уже совершенно загадочно.
Легко ли найти человека, о котором известно лишь то, что он поехал на озеро порыбачить? Подвидз его нашёл. Он жил в Ленинграде и оказался шутником-пенсионером, который Тани не видал, а сказал просто так, для смеху.
Если бы Подвидз занялся этим делом сразу, ему было бы куда легче. Но прошло сорок дней. Место стоянки известно (его излазили на коленях, но нашли только бутылку кофейного ликёра), а вот место, где Таня всплыла, устанавливали с великим трудом, – фотографии, свидетели, подсчёты. Отряд радиометристов, которые на лодках несколько дней ходили в проливе галсами через два метра, с помощью новейшей аппаратуры исследовали дно – искали вещественные доказательства. Работал водолаз. По заданию следователя гидрологи и метеорологи изучали поверхностные и донные течения, температуру тех дней, силу ветра, высоту волны. Все эти данные передали экспертам-техникам, которые должны были рассказать о поведении байдарки при данном ветре и данной волне. Убедившись, что подсчёты экспертов дают возможность для разных толкований, в бассейне кораблестроительного института провели эксперименты.
Можно решить задачу, а можно доказать, что предлагаемое решение её невозможно. Подвидз доказывал, что версия, представленная Томилиным, проверки не выдерживает.
— Начнём с утра, – говорил следователь. – По вашим словам, вы думали, что Таня уплыла купаться и загорать. Но стало очень холодно – ни купаться, ни загорать никто бы не мог. Ваше поведение после того, как жена исчезла, в высшей степени, согласитесь, странно: вы её не искали, а сидели до вечера на месте, после чего уехали. Ножницы, которыми она была скреплена с байдаркой. Вы говорите, что Таня накануне сама привязала их к себе для удобства, чтобы не потерять. Но шнур настолько длинен, что ножницы волочились бы по земле.
И так методически, шаг за шагом.
— И с байдаркой не получается. Был проведён эксперимент. Пловчиха так и эдак пыталась перевернуть байдарку. Это оказалось почти невозможным, а если и удавалось, то лодка плавала килем вверх, причём «тонувшая» пловчиха не могла её утащить за собой. Таня плавала, она должны была выплыть. Ей мешал шнур? Но и пловчиха была обвязана шнуром и всё-таки выплывала. Наконец, Таня могла бы позвать на помощь.
— И наконец, – продолжал следователь, – вот свидетельства людей, которые показывают, что вы говорили им о своём намерении убить жену. Вы заранее задумали убийство.
Томилин упорно отрицал свою вину. Отрицал горячо и страстно. А потом вдруг признался. Совершенно. Безоговорочно. Да, он покушался на жизнь Тани, подбросив ей пистолет, да, он совершил убийство на Вуоксе, подсыпав жене снотворное, а потом утопив её в байдарке. Он сделал всё это потому, что она грозила отнять у него сына. Кроме того, она догадалась о покушении, и он боялся, что она кому-нибудь об этом расскажет. Он признавался легко и охотно, с подробностями, которые, казалось бы, невозможно выдумать. Существует целый альбом фотографий – Томилин показывает место, где Таня легла после того, как он дал ей яд, место, где была затоплена байдарка, и многое другое.
Круг замкнулся. Картина коварного, заранее задуманного и хладнокровно выполненного убийства стала – как на ладони. Прокурор в суде требовал расстрела, суд приговорил Томилина к пятнадцати годам заключения в колонии усиленного режима и ещё к трём годам ссылки.
Дело это произвело на меня огромное впечатление, просто преследовало меня. Я пыталась представить себе жизнь день за днём этой молодой женщины, вокруг которой так упорно, так внимательно плели (и сплели) смертельные сети. Перечитывая обвинительное заключение, я вновь поражалась глубине злодейства, а равно и мастерству следователя, вступившего в борьбу с преступником и противопоставившего его коварству свою волю, опыт и ум.
И вместе с тем, признаться, меня всё время не оставляло чувство какой-то недостоверности, какой-то перегруженности этого дела, так отчётливо напоминавшего, кстати, «Американскую трагедию». Всё было в нём как-то уж слишком гладко. Демонический злодей тихо готовит гибель молодой женщины, матери своего сына. Но демонический злодей должен быть по меньшей мере дьявольски умён, а этот ведёт себя как-то странно. Задумав убийство, например, запросто рассказывает о нём знакомым, а те в ответ: «Тебя же в тюрьму посадят». Неужели ему самому не пришла в голову столь простая мысль? Всем рассказал, а потом утопил на озере рядом со своей стоянкой – и не понимал, что подозрения падут на него, и только на него? А она? Догадалась, что ей готовят смерть, и покорно шла ей навстречу?
Тогда я обратилась к томам самого дела. И вот оттуда, из глубины этих томов, противоречия и прямые сомнения уже двинулись на меня тучей.
(Окончание следует)
От редакции:
Редакция приносит свои извинения читателям за то, что окончание очерка «Драма на озере Вуокса» не было опубликовано в прошлом номере. После того как появилось в печати начало этого очерка, была получена телеграмма от старшего следователя Ленинградской областной прокуратуры Г. Е. Подвидза с просьбой приостановить дальнейшую публикацию материала, организовав «проверку высказыванием специалистов».
Автор очерка «Драма на озере Вуокса» О. Чайковская – писательница. Её выступления на юридические темы не раз привлекали внимание общественности. Достаточно вспомнить опубликованные в последнее время очерки «Пустая душа» – об отличной работе следователя Г. Е. Подвидза и «Величие суда» – о высоких нравственных нормах, которыми руководствуется социалистические правосудие.
Выполняя пожелание Г. Е. Подвидза, редакция ознакомила с работой Чайковской члена-корреспондента АН СССР М. С. Строговича, заслуженного деятеля науки РСФСР, профессора, доктора юридических наук И. Д. Перлова и профессора, доктора юридических наук Б. С. Никифорова. Они единодушно порекомендовали «ЛГ» продолжить публикацию судебного очерка «Драма на озере Вуокса», признав аргументацию автора убедительной, а постановку вопроса – правомерной.
«В очерке, – пишет в своём отзыве М. С. Строгович, – поставлены и правильно освещены очень актуальные вопросы судопроизводства, практики следственной и судебной работы. В предыдущей статье «Пустая душа» Чайковская подробно рассмотрела расследование одного уголовного дела старшим следователем Ленинградской областной прокуратуры Г. Е. Подвидзом. Она расценила работу этого следователя как отличную, образцовую. И вот теперь О. Чайковская рассматривает ДРУГОЕ дело, расследованное ТЕМ ЖЕ СЛЕДОВАТЕЛЕМ, и приходит к совершенно другим, противоположным выводам… И сделала она это так аргументированно, убедительно, что в этом проявляется нелицеприятие и принципиальность автора. Очень ценно и правильно то, что написано в статье о допущенной в данном деле, но принципиально недопустимой переоценке признания обвиняемым своей вины».
Профессор И. Д. Перлов и профессор Б. С. Никифоров также отметили в своих заключениях, что наблюдения и обобщения автора очерка имеют практическое значение для правильного воспитания следователей. Сегодня мы печатаем окончание судебного очерка «Драма на озере Вуокса». Редакция отдаёт себе отчёт в том, что в очерке Чайковской можно найти и спорные моменты. Вполне возможно, среди читателей окажутся люди, не согласные с оценкой тех или иных обстоятельств данного дела. Высшее слово, как и всегда, принадлежит компетентным судебным органам.
2.
Всё, что я рассказала вам о трагедии на Вуоксе, изложено с точки зрения обвинительной. Соответствует ли она истине?
Особенность дела Томилина заключается в том, что всё оно построено на косвенных доказательствах – прямых не существует (если не считать признания обвиняемого, но о нём – ниже). Теория доказательств в советском уголовном процессе не исключает возможности обвинения, построенного на одних косвенных доказательствах, но при непременном условии, чтобы цепь этих доказательств была бы неразрывна, чтобы ни одно из них не могло быть опровергнуто.
Между тем я ещё не видела дела, в котором бы всё так непостижимо двоилось. Любому утверждению обвинения можно тотчас сыскать противоутверждение.
В обвинительном заключении, например, дан психологический портрет Томилина. Дело в том, что закон обязывает следователя представить суду сведения о личности подсудимого. На практике эти сведения нередко тоже носят несколько обвинительный характер: здесь бывают собраны все скверные черты натуры, все промахи и проступки. Светлые стороны и добрые дела часто отсутствуют, считается, как видно, что они не имеют отношения к преступлению. Но допустим ли такой отрицательный психологизм?
В обвинительном заключении Томилин представлен нам неким сексуальным маньяком, который, прогорев по всем статьям жизни, пустился в погоню за дамами. Я далека от мысли «обелять» его образ жизни. Но объективности ради надо отметить, что у этого человека были другие интересы – он работал. Не задумываясь, бросил большую зарплату, чтобы за небольшую заниматься любимой темой, работал со страстью, заражая всё окрест своим энтузиазмом. Научный семинар сотрудников института – он был его организатором; научный семинар для ребят – он был его руководителем. Надо заметить, что природа была щедра к Томилину. Живопись, рисунок, резьба по дереву – всё это тоже требует времени, и немало. Наконец спорт. И путешествия. Он страну изъездил, исплавал, исходил пешком.
А был ещё сын. Это особая и огромная тема. Отметим только, что сын тоже требовал времени и внимания.
Версия сексуального маньяка не получается совсем не только потому, что Слава был не тем занят, но и потому, что характер отношений в этом кругу людей был отнюдь не таков, каким он нам представлен. Не всё тут было ладно и тем более не всё мирно. Люди метались, они были молоды и поразительно не умели понимать и беречь друг друга. Сходились, расходились. С горя выходили замуж за нелюбимых. И жестокости тут было немало – она, наверно, неизбежна там, где есть любимые и нелюбимые. Словом, отношения были болезненными и нелёгкими (даже там, где они начинались как лёгкие, лёгкости не получалось), они требуют серьёзного анализа и вряд ли поддаются штампу «моральное разложение».
Семья Томилиных представлена в несколько устаревших формах: перед нами некая одинокая затворница, печальница, вечно горюющая по вечно отсутствующему мужу, прожигателю жизни. Но Таня была человеком современным, волевым, обаятельным и независимым, у неё были своя сфера интересов и свой круг друзей. Одно время они со Славой разошлись, а потом снова съехались – ради сына, заключив при этом договор: каждый живёт своей жизнью. Договор мертворождённый, потому что он-то не любил – а она любила. И если следователь говорит о жестокости, он прав. Каждый раз, как Слава уходил из дому без Тани, это должно было её ранить. Но жестокость жестокости рознь: для того чтобы уйти к другой женщине, нужна одна жестокость – и совсем другая, чтобы убить жену. Словом, психологический портрет – вещь сложная, даже когда речь идёт о несложных людях (да есть ли такие?), а перед нами характер – надо бы сложнее, да нельзя. Легкомысленный и серьёзный; чуткий и невнимательный; одарённый сверх меры и лишённый подчас простого человеческого понимания. Страстный путешественник, реально изъездивший страну, – и фантазёр, рассказывающий о приключениях, никогда не бывших. Барон Мюнхгаузен в ковбойке.
Да, было в этом характере мальчишество и легкомыслие, но там, где дело касалось сына, всё было свято и очень серьёзно. Родители оставались с сыном через день, в очередь. Этот «прожигатель жизни», этот «демон» исправно варил кашку, сам кормил, сам стирал, сам купал. Я вспоминаю фотографию: по лесу, задумавшись, идёт молодой человек, за спиной у него, на ремнях, вместо рюкзака креслице, в котором сидит маленький мальчик – это Слава со своим Колькой.
Чтобы понять характер, подобный томилинскому, нужно целое исследование – и всестороннее. К тому же психологизм в юриспруденции может быть только строго доказательным, а в обвинительном заключении по делу Томилина он, увы, произволен. Вот Слава и Таня поехали как-то на байдарке по реке, встретили туристов и провели с ними время. «Томилин уже тогда хотел убить её, – пишет следователь, – но помешали туристы». А доказательств не приводит. Вот супруги Томилины в походе с приятельницей. Оказывается, и тут Томилин хотел убить, да помешала приятельница. И опять доказательства неубедительны. Поездка на Вуоксу кажется следователю неестественной – почему вдруг на ночь глядя с нелюбимой женой в пустынные края? Но никакого «вдруг» не было – друзья заранее знали об их поездке. Поехали на ночь, чтобы быть на месте с утра [есть ещё одна причина, по которой они решили поехать «в ночь» – в те годы из Ленинграда до Приозерска можно было доехать на ночном поезде, который шёл до Элисенваары – прим. Д.Ж.]. Что же касается «нелюбимой», то ведь отношения их были сложны и последнее время (прошёл год после выстрела) стали улучшаться. «Таня собиралась ехать на байдарке вдвоём с мужем. – говорит её подруга. – Она казалась счастливой, ничто не омрачало её».
Противопоставляя психологическим объяснениям следователя свои собственные, тоже психологические, я совсем не собираюсь что-либо доказывать или опровергать. И ещё меньше мне хочется в полемическом запале давать «розовый» портрет Томилина. Я хочу показать только, что на подобного рода зыбкой почве не построишь никакой мало-мальски стоящей конструкции.
Но постойте, что у нас происходит? Дело было рассмотрено судом ещё в 1968 году, всё решено и подписано, а мы говорим про сомнения, которые идут на нас, да ещё тучей. Как можно на это отважиться? И всё-таки я – рискну. История эта столь необычна, так круто замешана на тайне, в такой непроглядный мрак одета, что делать вид, будто в ней всё ясно, значит оскорблять истину.
Если от психологических рассуждений перейти к области чётких доказательств, то и тут любому утверждению следствия нетрудно найти возражение. Смотрите. «Пистолет был изготовлен для убийства»? Весьма сомнительно. Прежде всего это не пистолет, а только макет для отладки будущего пистолета, и притом охотничьего – гладкоствольного и с дробью (в высокогорной экспедиции он мог пригодиться). Коварный замысел? «Пистолет» этот, однако, был опасен не только для Тани, но и для самого Славы, и для их сына, он мог выстрелить с любым поворотом винта: дробь из короткого ствола разлетается, как вода из душа, направление выстрела благодаря сильной отдаче предусмотреть невозможно; да ещё маленькая комната и рикошет! Пожалуй, только сумасшедший мог придумать такой план убийства.
«Байдарка, – говорит следователь, – не переворачивается, а если переворачивается, то остаётся на плаву». Но эксперимент с ней (особенно с той самой, латаной) показал, что есть положения, когда она переворачивается с лёгкостью, тонет быстро и тащит за собой пассажира, если он привязан. «Ножницы на слишком длинном шнуре»? Но шнуры в походе без надобности не режут, а укоротить его очень просто, заткнув за пояс. Обвинение в том, что Слава жены не искал, убедительно лишь в том случае, если забыть про старичка, который сказал, что Таня уплыла за остров. Вот почему Томилин решил сидеть и ждать, когда она вернётся.
Я не могла понять – откуда же эти двойственность и неясность? И тут мне вспомнился содержащийся в деле документ, который в своё время обратил на себя моё внимание и которого мне, признаться, замечать не захотелось. Но делать нечего, пришлось к нему вернуться. «При расследовании установлено, – пишет Подвидз в следственном документе, – что Томилин покушался на убийство жены». Он пишет это до того, как был расследован эпизод с пистолетом. До! Потом я узнала, что свидетелям, вызванным на допрос, следователь говорил: «Томилин – убийца». Тут я совсем уже потерялась. К подобному методу прибегают только юристы неопытные.
Бывает, например, что такой неопытный следователь является на собрание коллектива, где работал подследственный, и заявляет, что тот уличён. Приём противозаконен, как на него ни смотри – если улики действительно добыты, их ещё должен проверить суд, до «уличён» ещё далеко и существует тайна следствия. Приём этот вреден: услышав слово «убийца» из уст представителя власти, люди, как правило, психологически перестраиваются, они уже не свидетели, они изобличители, и вот уже следствие идёт вкривь и вкось. Как же мог такой серьёзный юрист, как Подвидз, сказать «убийца» до расследования? Видно, стоило Томилину признаться в изготовлении им пистолета, и следователь безоговорочно поверил в его вину.
Твёрдо веря, что Томилин – убийца, Подвидз начал работать, как умеет работать Подвидз. Тогда и было проведено то гигантское по своим масштабам расследование, о котором мы говорили. Но ни на земле, ни под водой не было найдено убедительных доказательств вины Томилина, ни люди, ни вещи не уличали его.
И тут произошла любопытная вещь: следователь как бы раздвоился. Тома дела содержат очень интересный материал, а обвинительное заключение… Помните, когда его читаешь, оно производит огромное впечатление, но когда я взяла карандаш, чтобы выписать себе бесспорные доказательства, я увидела, что всё расплывается в подозрениях, мрачных догадках и зловещих предположениях, а доказательств… Вот пример того, как они возникали. Следователь утверждал, что Томилин нарочно завёз Таню в глухие, безлюдные места.
Расследование, однако, показало, что в это время – разгар белых ночей! – на озере было полно народу, тут турбазы, прокат лодок, которые туристы берут на несколько дней; было много людей и на Оленьем острове, на нём, кстати, стоит дом, а мимо ходят рейсовые катера. Одна, непредвзятая, сторона натуры следователя это установила, а другая, предвзятая, написала про глухие, безлюдные места.
Верный одной версии, следователь не замечал, что в собранных им материалах возникает и крепнет другая.
Ведь история с «прослушиванием резонатора», она хоть и эффектна, но малоубедительна. Трудно себе представить, чтобы Таня, серьёзный человек, стала бы, как ребёнок, два дня крутить над ухом какую-то трубку. Получила удар по пальцам (хвостовик в самом деле прищемлял пальцы) и всё крутила? Это, впрочем, опять же «психологизм». Если обратиться к материалам дела, мы сталкиваемся здесь с неожиданностью: оказывается, Таня знала, что у неё в руках. Рассказывая друзьям, называла пружину, шток, поршень, иначе говоря, всё внутреннее устройство макета (это совпадает с показаниями Славы, который говорит, что Таня, когда она нашла макет и случайно спустила пружину – тогда и был удар по пальцам, – сразу поняла, что это такое, и рассердилась «за маскарад»).
Итак, знала. Значит, версия дьявольского покушения разлетается в прах. И тогда остаётся предположить другое: припадок отчаяния, когда она, взяв спрятанный Славой макет, пыталась покончить с собой. А потом они со Славой (именно так и показал он на следствии), договорившись меж собой, стали рассказывать версию с трубкой (всю эту историю мы знаем только из их рассказов, искажённых пересказами других) – Таня понимала, что за изготовление оружия, пусть и охотничьего, не похвалят, да ей, верно, и не хотелось говорить о минуте слабости и выносить на люди свою беду.
Эту версию следователь только опровергал: у Тани будто бы не было оснований для отчаяния. Но если уж психологизм, так психологизм! К делу приобщены Танины стихи:
И губы твои – с ней,
И руки твои – с ней,
И мысли твои – с ней.
Что ж тогда остаётся мне?
И другие:
Страшно быть женщиной постылой
И уйти никуда нельзя.
Как раз само отчаяние писало эти строки. И разве не случалось сильным людям из-за несчастной любви ставить «точку пули в своём конце»? Версия о выстреле в минуту отчаяния не только ничем не опровергнута, но в деле есть немало материалов для её подтверждения.
Между тем следственное время шло, и вдруг Слава признался. Почему? Был припёрт к стене уликами? Нет. Решил, раскаявшись, сказать правду? Но в том-то и дело, что в его показаниях есть прямые несообразности. Байдарка будто бы тонула кормой в то время, как он висел на носу – может так быть? Он сказал, что подсыпал жене амитал натрия, а это дикая горечь и подсыпать его тайно нельзя. На лодке он («по невнимательности следователя», – как простодушно отметил суд в своём приговоре) указал совсем не тот шпангоут и т.д.
От всех этих признаний Томилин отказался. Ну что же, и преступник отказывается нередко от показаний, данных на предварительном следствии. Помните, в деле Кирюшина, которое тоже вёл Подвидз, преступник отказался, и это ровным счётом ничего не изменило: каждое слово его признаний было подтверждено объективными доказательствами. А тут доказательств нет. Между тем статья 77 УПК РСФСР гласит: «Признание обвиняемым своей вины может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью имеющихся доказательств по делу».
В печати не раз уже поднимался вопрос о психологическом механизме самооговора, о разнообразии причин, которые могут к нему привести. Не стану их повторять.
Я пишу эту статью не только ради истины данного дела и данной судьбы (хотя всё это безмерно важно). Меня тревожит та магнетическая сила, которой обладает версия первого и приблизительного правдоподобия. Видите, она поработила ум следователя, который при всей своей очевидной силе оказался бессилен перед ней и даже не пытался противостоять ей простой проверкой. Опасный гипноз единственной версии оказался здесь особенно неодолимым, потому что был связан с чрезмерным увлечением психологизмом, когда следователю (а его работа, несомненно, повлияла на судей) стало казаться, что именно он смог проникнуть в глубь человеческой души, что именно ему открылось тайное тайных.
Отсутствие прямой необратимой улики (хотя бы одной) почувствовал, видно, и суд – и вот такая улика появилась. Вновь пеняя следователю за недосмотр, судьи установили, что шнур от ножниц был дважды обмотан вокруг шпангоута (значит, не случайно!) – так показал на суде свидетель Алексин, который в своё время отцеплял труп от байдарки. Но тут мы должны решительно встать на защиту следователя, потому что на следствии Алексин не только говорил, но и показал рисунком, как были продеты за шпангоут ножницы – один раз. Оценивая его показания, суду следовало учесть, что давал он их в больнице (куда попал из-за автокатастрофы) в хирургическом отделении после операции головного мозга (!), говорят, он лежал пластом, повторяя, как эхо, последние слова вопроса. Вот когда заплачешь по магнитофону!
Мы с Томилиным разговариваем уже не первый день, и я вижу, что того позёра, победительного и высокомерного, уже нет на свете. Нет больше и барона Мюнхгаузена. Томилин сдержан и серьёзен. Страшно обернулась его жизнь. И вспоминать нелегко. «Воспоминание безмолвно предо мной свой длинный развивает свиток: и с отвращением читая жизнь мою…»
— Она приносила мне свои стихи посоветоваться, – говорит он. – «Посоветоваться»! Это были стихи о её любви, о её одиночестве. А я критиковал их с точки зрения техники стиха!
И ничего уже нельзя вернуть!
На вопрос, считает ли себя виноватым в гибели Тани, он отвечает «да». Потому что его нелюбовь сделала Танину жизнь такой горькой и трагической. И если бы не последняя ссора, когда он ушёл спать, а она осталась у костра («Так мы с ней попрощались!»), не было бы несчастья. На вопрос, виновен ли в убийстве, твёрдо отвечает «нет».
Но опять же оставим эмоции, их и так избыток, перейдём к итогам строго юридических доказательств.
В качестве таковых, как мы видим, нам представлена цепь спорных утверждений. И эта непрочная цепь то и дело рвётся.
Вопросы, требующие исследования, остались без внимания. Вы помните, как нашли Таню: рыбак увидел торчащее из воды весло (точнее, предмет, похожий на весло, который в этих обстоятельствах вряд ли мог быть чем-нибудь иным). Как же оно оказалось вместе с байдаркой, да ещё торчащим в воде? Не значит ли это, что Таня сама поплыла со стоянки (покататься или спасаясь от комаров – кто знает)? Никак не изучен тот удивительный факт, что в байдарке оказалось вырванным среднее сиденье. Кто это сделал? А вот прямые прорывы цепи. Первое – яд. Милиция, расценив смерть Тани как несчастный случай, имела к тому, конечно, веские основания. Эксперт тогда дал своё заключение не просто так, а убедившись, что нет следов насильственной гибели, что в теле нет ни алкоголя, ни яда. Экспертиза, проведённая позже, уже на амитал натрия, его не нашла, а он – яд стойкий. Это значит, что рушится версия, которая рассказана в «признаниях» Томилина, в обвинительном заключении и в приговоре: здоровую спортивную молодую женщину нельзя было бы привязать к байдарке и утопить, не усыпив её предварительно. Да ещё утром! Потому что самое непостижимое заключается в том – и это второй прорыв, – что, судя по данным экспертизы, Таня утонула через несколько (не менее 4-6) часов после ужина, а, судя по материалам самого дела, ужинали они в час-два. Стало быть, она утонула, когда взошло солнце (в тот день восход был в 3.24). Не ночью, как утверждает обвинение, а при ясном свете, когда такое предумышленное преступление маловероятно. Что же с нею случилось? Потеряла ли она равновесие (у неё, кстати, был не в порядке вестибулярный аппарат), старалась ли что-нибудь достать или оттолкнуть? Была ли опрокинута проходящей моторкой? Стала ли жертвой несчастного случая или хулиганства? Не знаю, какая, но трагедия тут была. И она длится, потому что живёт на свете Колька, потерявший мать и не имеющий сейчас рядом отца.
Перед судом – а я верю, что он состоится – предстанут две версии, обе в своё время поддержанные представителями закона: одна – прокуратурой, другая – милицией. Которая из них верна – решать судьям, и только судьям. Сложность дела Томилина даёт основание обратиться с просьбой к Верховному суду РСФСР: затребовать это дело, вновь рассмотреть его в порядке надзора и, если приговор будет отменён, рассмотреть это дело самому по первой инстанции. Оно так загромождено (21 том!), так запутано, что требует судей высокой квалификации, которых не заворожит факт собственного признания подсудимого, которые выяснят причины этого признания и которые выслушают все «за» и «против» непредвзято и бесстрастно. С единственным желанием – понять, что ж в самом деле произошло на Вуоксе.
Фото Дмитрия Жвания