Есть в нашей культурной жизни один устойчивый жанр — путь бунтаря к бюджетной смете. Его можно ставить как спектакль без антрактов: сначала герой выходит на сцену в черном, презрительно плюёт в зал, едет жениться в гробу, демонстративно презирает «эту вашу культуру», а потом — раз, и уже сидит в президиуме. С бейджиком. С подписью под приказом. С государственным финансированием.
Вот, пожалуйста: Константин Богомолов. Когда-то — enfant terrible, эстет скандала, человек, который умел превращать любое классическое произведение в интеллектуальный морг с неоновой подсветкой. Гробы, эпатаж, демонстративная насмешка над «системой». Сегодня назначен и.о. ректора Школа-студия МХАТ. Назначение официально озвучила Ольга Любимова. Та самая.
История, кстати, зеркальная. Когда-то у юной Любимовой была маечка с надписью «идите на … с этой вашей культурой». Прямая, честная формула. Никаких сложных метафор. Сегодня — министр культуры. Бюджеты. Комиссии. Подписи. Всё прилично, всё по-взрослому. Майку, конечно, давно выкинули. Или аккуратно сложили — на память. Как артефакт юности.
И в этом нет никакой сенсации. Это даже не предательство — это естественный круговорот бунта в природе. В двадцать лет ты кричишь, что система мертва. В сорок — объясняешь, что без системы нельзя. В пятьдесят — возглавляешь её подразделение. А в шестьдесят — читаешь лекции о сложной ответственности и исторической преемственности.
Богомолов давно уже не одиночный режиссёр-скандалист. Он — худрук Театра на Малой Бронной, руководит Театром-Сценой «Мельников» (бывший театр Романа Виктюка), теперь ещё и Школой-студией МХАТ. Полный комплект. Система не просто его приняла — он в нёй уютно обустроился.
И вот здесь начинается самое горькое. Потому что система, в отличие от наивных зрителей, никогда не боится бретёров. Она их любит. Она знает: самый громкий оппозиционер со временем оказывается самым ценным кадром. Он уже прошёл стадию отрицания, выгорел, устал, всё понял. Он знает, кто и как кричит на улицах — и потому особенно удобен в кабинетах. Он может объяснить молодым, что «всё не так однозначно». Он умеет говорить на языке бунта — и переводить его на язык приказов.
Философия тут простая и безысходная. Как известно, «Кто в 20 лет не оптимист — у того нет сердца. Кто в 60 не мизантроп — у того нет памяти». Но если ты слишком последователен, если не встроился, не смягчился, не научился вовремя кивать — на Новодевичьем тебя, скорее всего, не похоронят. Там лежат другие. Те, кто вовремя понял правила игры.
И, пожалуй, самое страшное не в том, что бунт продаётся. А в том, что продаётся он всегда как «взросление». А затем - как мудрость. Нам объясняют: ну что вы, это не отказ от принципов, это ответственность. Не конформизм — а зрелость. Не встроенность — а диалог. И вроде бы всё логично. Только почему-то после этого диалога культура каждый раз становится все удобнее. И всё меньше похожей на ту самую — живую, дерзкую, опасную, за которую когда-то посылали «на …».
Но это, конечно, возрастное. Или просто — неизбежное.
Как гроб на свадьбе: сначала эпатаж, потом — реквизит, а в итоге — служебный транспорт.