Она помнила день, когда он пришёл. Дур-Шаррукин был уже мёртв лет сто, но для неё, рождённой из тоски покинутых стен и похотливых снов забытых воинов, время текло иначе. Она была Лиллит. Голод. Вечный, ненасытный голод, который можно было утолить лишь жизненной силой мужчины в момент его наивысшего забвения.
Он вошёл в город не как жертва, а как хозяин. Не шёл по дороге — возник из дрожащего марева полуденной жары. Его плащ был пыльным, посох простым, но глаза… В его глазах не было ни страха, ни желания. Была лишь всеобъемлющая, уставшая ясность. Он увидел её, притаившуюся в тени зиккурата, и кивнул, будто встретил старого знакомого.
— Тебе здесь должно быть скучно, — сказал он. — Одни призраки да кости.
— Я не скучаю. Я голодна, — ответила она, обнажая зубы в подобии улыбки.
— Голод — признак жизни. Или её суррогата. Пойдём, покажу, где можно найти пищу получше, чем заблудшие пастухи.
Он оказался не жертвой. Он был учителем. Он объяснил ей, что её голод — не проклятие, а инструмент. Что можно не просто высасывать силу, а направлять её, трансформировать. Он научил её притягивать не случайных путников, а тех, кто был нужен — богатых, знатных, обладающих информацией или властью. «Охоться не на зайцев, а на оленей», — говорил он. И город наполнился новым смыслом — не просто склеп, а ловушка для важных душ.
Он пил с ней вино из кубков, найденных в разграбленных гробницах. Говорил о вещах, которых она не понимала: о нитях судьбы, о точках бифуркации истории, о великой болезни человечества — его стадности и страхе перед силой.
— Почему ты здесь? — спросила она однажды, обвивая его руками сзади, пытаясь почувствовать хоть искру желания. Безуспешно.
— Потому что здесь тихо. Здесь время спит. А мне нужно думать. Думать, как перерезать главную нить.
— Какую?
— Нить, которая ведёт всех этих глупых, жадных, трусливых людей к одной и той же пропасти снова и снова. Они называют это историей. А я называю это — скукой. Я хочу изменить мелодию.
Она не понимала. Но ей нравился звук его голоса. И то, что он был единственным, кого она не могла поглотить. В его невозмутимости была своя, странная прелесть. Это было похоже на любовь. Та любовь, о которой пели призраки ассирийских поэтов: вечная, трагическая, лишённая насыщения.
А потом пришёл финикиец. Красивый, алчный, глупый. И он ушёл, унеся свою чашу и свою короткую, полную ужаса жизнь. И её учитель собрался в путь.
— Ты вернёшься? — спросила она, и в её голосе прозвучала непривычная нота — тоска.
— Когда-нибудь. Мне нужно на восток. Посмотреть, как зреют семена, которые я посеял. И, возможно, посеять новые.
— А я?
— Ты будешь ждать. Как и этот город. В этом ваша суть. А я… я буду идти. Пока не найду способ разбить колесо. Или не пойму, что это невозможно.
Он ушёл на восток, в сторону восходящего солнца и бурлящего котла под названием Парса. А она осталась. Стояла на вершине зиккурата, вглядываясь в пустыню, пока его фигура не растворилась в мареве. Ветер гудел в пустых глазницах окон, завывая ту самую песню, которую она ненавидела. Песню оставленных городов. Песню вечного ожидания.
Голод снова скрутил её. Но на этот раз это был голод не плоти. А чего-то другого. Чего-то, что он в ней разбудил и унёс с собой.