Фанфик 5: «Изгнанник и Царь»
Они встретились у пруда с карпами, там, где Ксеркс пытался забыться, кормя рыб кусками драгоценного хлеба. Демарат пришёл без приглашения, отталкивая попытки евнухов его остановить.
— Оставьте нас, — сказал Ксеркс, не глядя. Его голос был пустым. — Пусть спартанец полюбуется на моих немых советников. Они, по крайней мере, не спорят.
Евнухи отползли. Демарат стоял, наблюдая, как толстый, раскрашенный человек в пурпуре бросает крошки в воду.
— Ты хочешь что-то сказать, изгнанник? — наконец спросил Ксеркс. — Просишь войск, чтобы вернуть свой трон? Не сейчас.
— Я не прошу, — отрезал Демарат. — Я пришёл спросить.
Ксеркс обернулся, удивлённый. С ним не спрашивали. Ему докладывали, ему льстили, ему повиновались.
— Спрашивай.
— Когда ты в последний раз держал в руках меч? Не церемониальный. Настоящий. Чувствовал его вес, баланс? Когда в последний раз нюхал не духи, а пыль дороги, пот коня и запах страха — не своего, а вражеского?
Ксеркс замер. В его глазах что-то мелькнуло — не гнев, а далёкое воспоминание. Юность. Охота на кабана в горах Персиды. Падение с коня, режущая боль в боку, ярость и торжество, когда его копьё настигло зверя.
— Это… давно, — пробормотал он.
— А я помню, — тихо сказал Демарат. — Каждый день. Рука помнит рукоять. Спина помнит тяжесть щита. Утром я просыпаюсь и на мгновение думаю, что слышу звук флейты, созывающей на построение. А потом вижу эти позолоченные стены. И знаешь, что я чувствую?
Ксеркс молчал.
— Зависть, — сказал Демарат. Ксеркс поднял брови. — Да, зависть. Ты можешь всё. Но ты выбрал это. — Он обвёл рукой роскошь сада. — А я лишён всего, кроме памяти. И эта память тяжелее любого твоего браслета. Она не даёт уснуть. Она спрашивает: «Кто ты теперь, Демарат? Призрак при дворе жирного варвара?»
— Ты смеешь… — начал было Ксеркс, но голос его дрогнул.
— Смею. Потому что мне нечего терять. А ты? — Демарат сделал шаг вперёд. — Ты окружён тенью. Тенью твоего великого отца. Тенью тех, кто шепчет тебе налево и направо. Тенью твоего собственного сна о золотом городе, который оказался пустым. Ты боишься этой тени. И поэтому прячешься от неё в брюхах женщин и чашах с вином.
Ксеркс побледнел под слоем белил. Его рука сжала крошки хлеба так, что они просыпались сквозь пальцы.
— Зачем ты это говоришь?
— Потому что вижу в тебе не царя. Я вижу пленника. Пленника в самой красивой клетке мира. И я, пленник в той же клетке, хоть и в другом её углу, спрашиваю: не надоело ли? Не хочешь ли разбить эту клетку? Хотя бы одним поступком. Не важно, походом на Элладу или отказом от него. Главное — чтобы это было твоё решение. Не Артабана. Не Заратустры. Не Мардония. Твоё.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Демарат.
Спартанец остановился.
— А если моё решение будет ошибочным? — спросил Ксеркс, и в его голосе прозвучала та самая, давно забытая неуверенность.
— Тогда ты умрёшь как царь, а не как дитя на троне, — безжалостно ответил Демарат. — Ошибка воина почётнее, чем бездействие статиста. Подумай об этом.
Он ушёл, оставив Ксеркса одного с карпами, крошками и внезапно нахлынувшим, невыносимо острым ощущением его собственной, огромной и удушающей пустоты.