Она прошла через голод и холод, сохранив внутренний свет и доброту
«Я всегда всех любила и всем помогала». Так говорит о себе на склоне лет русская немка Эмма Александровна Бернгардт. Внутренний голос с самого порога жизни подсказывал нашей героине следовать главным заповедям – любить и помогать. И она прислушивалась. Наверное, поэтому Бог одарил Эмму Александровну счастливым материнством и долголетием. У женщины три дочери, внуки, правнуки. В свои 85 она удивляет бодростью, светлым умом, живой и цепкой памятью.
Тонкая талия,
синий ремешок
− Здесь мне 17 лет, − рассказывает Эмма Александровна, рассматривая фотографии из семейного альбома.
С выцветшего от времени чёрно-белого снимка улыбчиво смотрит высокая, стройная, круглолицая девушка. Светлые волосы, красивая фигура, тонкая талия, почёркнутая ремнём…
− 1958 год… Юбки тогда носили шестиклинки, а к ним − ремни голубые, чёрные, всякие,− вспоминает наша героиня. – Кофточка на мне жёлтая в сеточку, с воротничком… Я так её любила! А здесь сестра моя Миля. На этой фотографии она выглядит почти старушкой, а ведь у неё тогда ещё дети были совсем маленькие. Раньше люди почему-то старше своих лет выглядели. Может, потому что много работали.
− Все молодые, все наши, увальские… Никого уж из моих односельчан нет в живых, я одна осталась, − с грустью говорит Эмма Александровна, перебирая фотографии.
− Наш дом на Увалах, а это я стою у плетня соседской избы, − рассказывает женщина. – В бордовом платье − его мне полячка шила − тапочки на ногах голубенькие со шнурочками, носочки. Мода тогда такая была. Носили носочки…
− А на этом портрете мне сорок лет, его мастер делал специально на районную Доску Почёта, − говорит она, снимая с полки глянцевый портрет красивой, молодой женщины. − 1980 год. Я с 15 лет на ферме. Передовой дояркой всегда была. Почётными грамотами награждали. Вот, всё храню. Удостоверение «Ветеран труда», медаль «Дитя войны», льготы, как пострадавшей от репрессий…
ЕХАЛИ В ВАГОНАХ
ДЛЯ СКОТА
С началом Великой Отечественной войны, немцев Поволжья стали массово ссылать в Сибирь. Эмма Александровна, как и многие новосёловцы, репрессированные с берегов Волги, была родом из села Блюмингейм Унтервальдовского района Саратовской области. В 1941-ом ей было всего год от роду, но как родители добирались до сибирских провинций, она знает не понаслышке. Тяжкий путь переселения навсегда остался в памяти репрессированных немцев. Не все выдержали суровые испытания. В холодных, неприспособленных для перевозки людей эшелонах, а если сказать прямо, в вагонах для скота, немцы ехали неделями, теряя по дороге своих родных и близких. Тех, кто умирал, случалось, просто оставляли по пути следования.
− Рассказывали, в одной семье маленький ребёнок заболел в дороге и умер, − вспоминает Эмма Александровна. – Так родители в это время переплывавшие Енисей, упросили капитана судна остановиться и похоронили дитя на песчаной косе, вдоль берега. Они не знали близко ли далёко это Новосёлово. Может, смогли бы довезти мальчика до деревни и там похоронить.
НА СИБИРСКОЙ ЗЕМЛЕ
− Нашу семью привезли в Новосёловский район и поселили в деревне Ефремовка. Стояла такая деревня в тридцать дворов на горе возле реки Чулым, − вспоминает Эмма Александровна. – Помню, в этом селе построили потом гараж для тракторов, коровник новый. Я даже какое-то время работала в этом коровнике. Гараж однажды во время посевной сгорел вместе с техникой. Люди, говорили, что это случилось из-за того, что построили его на месте бывшего сельского кладбища. Во время рытья котлована, рассказывали, и сапоги, и волосы умерших в земле находили.
− Жили мы на квартире, в большой семье Абрамовых. − Это были очень хорошие, добрые люди. Помню, старенькую бабушку, которая меня очень любила и называла внучкой, − рассказывает Эмма Александровна.
В Ефремовке семья Лейман осела надолго и пополнилась детьми. Родились сыновья Фёдор и Александр, дочь Гильда. Двое малышей умерли младенцами. После Ефремовки семья переселилась в деревню Игнашкино, что находилась меж Легостаево и Увалами. Там стояло всего три дома, один из которых и заняли переселенцы. А когда Эмме пришло время идти в школу Лейманы перебрались в сельцо Увалы, где наша героиня прожила до своего замужества и которое стало ей второй родиной.
БЕДА ЗА БЕДОЙ
Александр Райнгольдович и Амалия Иоганновна Лейманы, как и все немцы, были мастеровитыми и умелыми на руки. Глава семьи славился обувным ремеслом, шил тапочки, сандалии, другую обувь. Мастерил и починял для колхоза и для сельчан хомуты и другую лошадиную упряжь. Супруги держали овец и выделывали овчинные шкуры.
− Шкуры домашних животных тогда не выбрасывали, − вспоминает Эмма Александровна. – Даже поросёночка не разрешалось палить, потому что все шкуры сдавали государству. – Отец мой работал ещё и на колхозной пасеке. Мы с пятилетней сестрой там днем сторожили, а папа на ночь приходил дежурить.
Казалось, жизнь на новом месте у переселенцев потихоньку налаживалась. И тут вновь в семью постучалось горе. По навету злых людей Александра Арнгольдовича осудили. На десять лет. Время было такое. Тогда от тюрьмы, как от сумы был всего лишь один шаг и одно слово. Невольно проронил из уст то, о чём и думать нельзя, и всё. Пошёл по этапу.
Амалия Иоганновна осталась беременная, с тремя малыми детьми на руках. Больше она мужа не видела. Из заключения Александр Лейман не вернулся. Если верить тому, что написано в деле заключённого, отсидев пять лет, он умер от сердечной недостаточности
− Мама моя столько пережила в своей жизни, − рассказывает Эмма Аександровна. – Первый муж у неё умер от сибирской язвы ещё в Поволжье. – Она осталась с двойняшками. В 30-е годы пережила страшный голод. Помню, как она рассказывала. Детки её сидят на ящике и говорят: « Мама, если боженька даст, у нас будет печка дымиться? Мы будем завтра есть?» А брат у неё работал кладовщиком на сушилке и он не смел ей даже горсть пшеницы дать. Нельзя было. Потом она с папой моим сошлась, но и тут ей не повезло. Словом, прошла моя мама и голод, и холод, и репрессии, а прожила долго − 87 лет.
Беда в дом одна не приходит. Вскоре Амалия Иоганновна и сама слегла от тяжёлой болезни. В марте поехала заготавливать чащу на дрова. Март − месяц коварный. Солнышко светит, да не греет. Вспотела женщина за работой, а пока ехала до дома, − остыла. С дороги бы баню истопить, да прогреться… Но некогда – пора на колхозную дойку бежать. Туберкулёз свалил её с ног. Дом остался без работницы и хозяйки Эмме тогда было тринадцать, за ней братья и сёстры мал-мала-меньше. Детей хотели забрать в детдом, но Амалия не отдала.
− Как мы не заразились тогда все от мамы, − с горечью говорит сегодня Эмма Александровна. − В больницу её почему-то не клали, таблетки не помогали, однако мама сумела вылечить себя народным снадобьем. Цыглимовы, наши односельчне, дали ей мёду, она сделала настойку с алоэ и пропила её. Так вот подлечилась, окрепла и встала на ноги. А потом и вовсе вышла на работу в колхоз.
А СЕРДЦЕ ОСТАЁТСЯ
ЛЮБЯЩИМ…
Жизнь Эммы Александровны вобрала в себя все отметины и зарубки своего сурового времени. Дитя войны, выпестованное в колыбели Великой Отечественной, она вкусила всю её горечь и испытал на себе все её тяготы. Репрессированные немцы и их дети, разделили с сибиряками все горести войны. Но им, как беженцам, приехавшим в Сибирь налегке, оставившим родной дом и всё нажитое, жилось ещё горше. Эмма Александровна, как сотни тысячи своих соплеменников и осиротевших, потерявшимх отцов сибирских ребятишек, прошла и голод, и холод, и сиротство, и ранний непосильный труд, и невозможность учиться. Окончив три класса, пошла в няньки. Это было тяжёлое для семьи время. Потеря отца, болезнь матери. Девчонка была сама себе кормилицей.
− Продолжать учёбу надо было в Новосёлово, а туда надо на чём-то доехать, − вспоминает Эмма Александровна. − Пешком – нельзя. Тогда волки прямо по деревне ходили, по крышам избушек лазили – Мама отдала меня в семью врача Андрея Захаровича Шубенко, ухаживать за его больной женой. Как я, ребёнок, с ней справлялась? Сама себе сейчас удивляюсь. Взрослая была не по годам. Целую зиму в няньках прожила. И сама не голодала, да и матери помогла . Денежки какие-то мне платили тогда…
− Я иногда вспоминаю своё детство и сама себя спрашиваю: «Как мы выжили? Как выжили?» – восклицает Эмма Александровна. – В голоде, в холоде… Дадут муку, а она, как отходы. Лепешку испечёшь, уронишь на пол, и не поймёшь, то ли это лепешка, то ли кизяк. Такая же чёрная и твёрдая. А кизяк – это навоз от коровы, который мы разбрасывали, поливали и утаптывали. А когда он подсушивался, рубили его кирпичиками и им вместо дров топили печи. Так все тогда делали, не только бедняки.
− Питались больше овсянкой, но она была колючая, невкусная, − продолжает Эмма Александровна. − А куда деваться? Голод – не тётка, ели. − Кисель варили овсяный, с молоком, крахмалом. На нём, наверное, и выжили. А как наши бедные матери, работали! От темна и до темна! А ночью ещё при свете керосиновой лампы (света-то тогда не было) шерсть пряли, да чулки, носки вязали. Морозы-то стояли под 50 градусов!
МОЙ ДОМ – РОССИЯ
В отличие от многих репрессированных немцев, уехавших в Германию, Эмма Александровна прожила всю жизнь в России. Прожила с любовью к людям, без злобы и ненависти. Хотя знает, что встретила Сибирь переселенцев не хлебным караваем и не красным словцом. Бывало, что накопившаяся к гитлеровцам людская злоба лилась через край и безжалостно била ни в чём не неповинным людям в лицо или спину хлёсткими «фриц», «фашист», «гебельс». Но боль оскорблений и унижений не свила гнезда обиды в сердце Эммы Александровны. Оно осталось светлым, любящим и щедрым. Оттого, наверное, не утихает сегодня от звонков телефон и гостеприимно открыты двери её светлой и уютной квартиры. Для большой родни, для детей, внуков и правнуков, для соседей. Верный спутник старости − одиночество, − кажется, забыл сюда дорогу. Годы не властны над человеком, если его сердце полно любви к жизни и открыто людям.
Галина ЧЕРКАШИНА