Фанфик 2: «Наследница Гистиэя»
Аромат гранатовых зерен, растертых с шафраном и миндальным маслом, висел в воздухе будуара плотнее парчи на стенах. Таллия медленно втирала смесь в кожу рук, наблюдая в отполированную до зеркального блеска бронзу за своим отражением. Лицо было маской: губы, подведенные тонкой кисточкой охрой, глаза, чуть тронутые малахитовой пылью, щеки, на которые только что легла легкая дымка румянца из толченых розовых лепестков. Лицо куклы. Лицо оружия.
«Ты вся в отца», — сказала ей однажды старая сирийская рабыня, мывшая её в медном тазу, когда она была еще девочкой с ободранными коленками. Та женщина видела Гистиэя. «Та же стать. Та же гордыня в скулах. И те же глаза — видеть насквозь».
Таллия не помнила отца. Он был мифом, призраком, чье имя в доме лидийского вельможи Ариарата произносили шепотом, с оглядкой. Сперва — с придыханием: тиран Милета, эвергет царя. Потом — с презрением: мятежник, пират, предатель. А после того, как её тело начало обретать округлости, а взгляд — ту самую пронзительность, имя отца стало для Ариарата кошмаром. «Из того же гнезда змеиного», — бормотал он, жадно скользя глазами по её фигуре. Он пытался прикоснуться однажды. Таллия, которой было тогда четырнадцать, не закричала. Она взяла со столика тонкий серебряный стилет для вскрытия восковых печатей и, глядя прямо в его налитые кровью глаза, приставила острие к яремной впадине у него на шее. Рука её не дрогнула. «Ты убьешь меня и умрешь в муках», — прохрипел Ариарат. «Зато умру чистой», — ответила она. И он отступил. На следующий день её отправили в храм Иштар.
Храм не был наказанием. Это была академия. Академия власти, где истинной богиней была не Иштар, а Интрига, а священным писанием — язык мужских желаний. Там она научилась не просто отдаваться — это могла любая рабыня. Она научилась дарить наслаждение дозированно, как дорогое вино, оставляя жажду. Научилась читать в глазах мужчин не только похоть, но и страх, тщеславие, глупость, жадность. Научилась извлекать из их признаний не только монеты для храмовой казны, но и слухи, тайны, имена. Она плела свою первую, ещё незрелую паутину. И мечтала. Не о богатстве или безопасности. О восстановлении справедливости. Такой, какой она её понимала: мир, где дочь казнённого не становится игрушкой в руках толстых стариков.
И вот — дворец. И царь.
Ксеркс был именно таким, каким она его представляла: изнеженный, обрюзгший, с глазами, потухшими от избытка всех возможных удовольствий. Когда она впервые предстала перед ним, сыграв сцену из его же сна, она видела в его взгляде лишь привычную жадность. Но потом, когда она отказала ему, когда вывернула его руку и оседлала, заставив почувствовать унижение и азарт одновременно, она увидела нечто иное. Скуку. Глубинную, всепоглощающую скуку властелина мира, для которого всё достижимо. И она поняла: её сила — не в том, чтобы стать ещё одной доступной ему женщиной. Её сила — в том, чтобы стать недостижимой мечтой. Несбыточным сном, который материализовался, чтобы дразнить.
Она отошла от зеркала и подошла к узкому, зарешеченному окну, выходившему во внутренний сад. Где-то там, в лабиринте власти, был Мардоний. Красивый, яростный, опасный. Он смотрел на неё не как на орудие, а как на союзника. Почти как на равную. В его взгляде была та самая искра, которой не было у Ксеркса — огонь живого ума, а не тлеющие угли пресыщения. Он хотел сделать её царицей. Своей царицей. И часть её, холодная и расчётливая, уже строила планы: брак с самым могущественным после царя человеком, влияние, власть над сатрапиями, возможно, даже трон для будущего сына…
А другая часть, та, что помнила серебряный стилет в руке и глаза испуганного Ариарата, спрашивала: «И тогда что? Станешь ли ты лучше их? Или просто сменишь одного тюремщика на другого, пусть и более молодого и красивого?»
Шум шагов в коридоре заставил её обернуться. Не грузная поступь евнухов и не лёгкий шаг служанок. Твёрдый, мерный, воинственный шаг.
Дверь открылась без стука. В проёме стоял Демарат.
Он был без плаща, в одном простом хитоне, подпоясанном кожаным ремнём. Его волосы, цвета спелой пшеницы, были коротко острижены по-спартански. Он не был красив в общепринятом смысле. Его лицо было изрубцовано ветрами и, возможно, клинками, нос с горбинкой, губы тонкие и жёсткие. Но в нём была мощь. Не та мягкая, обволакивающая сила персидского вельможи, а сила утёса, о который разбиваются волны.
— Женщина, — сказал он. Его голос был низким и грубым, без придворных интонаций.
— Царь, — парировала Таллия, не опуская глаз. Она знала, что спартиаты презирали титулы, но это было испытание.
Уголок его рта дёрнулся — не то усмешка, не то гримаса раздражения.
— Мардоний говорит, ты умеешь кружить головы мужчинам.
— Мардоний говорит много. А что скажешь ты?
Демарат вошёл в комнату и закрыл дверь. Действие наглое, немыслимое для любого при дворе, кроме, может быть, Заратустры. Он осмотрел её с ног до головы — не как мужчина женщину, а как воин доспехи противника.
— Я скажу, что вижу дочь Гистиэя. У него тоже был дар ввергать государства в хаос. Это фамильное?
Говорил он прямо, как рубал мечом. И это было… освежающе.
— Это дар выживать, — ответила Таллия. — Когда тебя не спрашивают, чего ты хочешь, а просто решают за тебя. Сперва парсы решили за моего отца. Потом Ариарат решил за меня. Теперь Мардоний и ты решаете, как использовать меня против Ксеркса. Видишь закономерность?
Демарат замер. Его серые глаза сузились.
— Ты против?
— Я за себя, — чётко сказала она. — Я здесь, потому что это даёт мне шанс. Не стать царицей. Стать свободной. Чтобы больше никто не мог прийти в мою комнату без стука.
Он молча смотрел на неё. В его взгляде что-то менялось. Исчезала настороженность, появлялось… понимание?
— В Спарте женщины сильны, — неожиданно сказал он. — Они не носят золота и не томятся в гаремах. Они рожают воинов и говорят им: «Со щитом или на щите». Они свободнее всех твоих разодетых наложниц.
— А что они говорят дочерям изгнанных царей? — спросила Таллия, и в её голосе впервые прозвучала не наигранная, а настоящая горечь.
Демарат сделал шаг вперёд. Теперь они стояли близко. Она чувствовала исходящее от него тепло и запах кожи, оливкового масла и стали.
— Они говорят: «Судьба — не прялка, она в твоих руках. Если нить обрывается — возьми меч и руби новую». Твой отец пытался рубить. Неудачно. Но он пытался. А ты? Только кружить головы жирным царям?
Его слова жгли, как пощёчина. И в то же время они были вызовом. Честным, без прикрас.
— А что предлагаешь ты, царь без царства? — бросила она в ответ. — Вернуть тебе трон силой парсийских мечей? И чем я буду тогда? Наградой победителю?
Внезапно Демарат протянул руку. Не чтобы схватить её, а почти что с нежностью коснулся пальцами её щеки, там, где лежала искусственная краска.
— Краска, — сказал он с отвращением. — Личина. Ты прячешь своё настоящее лицо. Как и я здесь. Мы оба актёры в этой позолоченной клетке. Мардоний видит в тебе ключ к трону. Я вижу… солдата, запертого в теле куртизанки.
Сердце Таллии бешено заколотилось. Никто. Никто никогда не говорил с ней так. Не видел сквозь.
— И что предлагает солдат солдату? — прошептала она.
— Союз, — так же тихо ответил Демарат. — Не любовный. Не политический. Военный. Ты делаешь своё дело здесь, в постели и интригах. Я сделаю своё — с мечом в руке, когда придёт время. А когда этот карточный домик под названием «двор Ксеркса» рухнет… мы посмотрим, что останется. И решим, куда идти дальше. Каждый сам за себя. Но зная, что за спиной не враг.
Он убрал руку. Его прикосновение будто оставило на коже ожог — не страсти, а истины.
— Мардоний хочет использовать тебя, чтобы склонить царя к войне, — сказала Таллия, возвращаясь к реальности. — Артабан — чтобы остановить её. Я — пешка между ними.
— Пешка, дошедшая до конца доски, становится ферзём, — заметил Демарат. — Решай сама, какой стороной играть. Или играть своей.
Он развернулся и направился к двери.
— Демарат, — позвала она.
Он обернулся.
— Зачем ты пришёл? Предупредить? Испытать?
Он снова посмотрел на неё тем пронзительным, лишённым иллюзий взглядом.
— Увидеть. Увидеть, есть ли за маской лицо. Есть.
И он вышел, оставив дверь открытой.
Таллия долго стояла, глядя в пустой проём. Воздух, наполненный ароматом граната и шафрана, вдруг показался ей удушающим, сладким ядом. Она подошла к умывальнику, взяла губку и с силой стала стирать с лица охру, малахит, румяна. Холодная вода стекала по её шее, смывая личину. В бронзовом отражении появилось другое лицо. Бледное, с резкими скулами, с серо-зелёными глазами, в которых горел не рассчитанный, а настоящий, дикий огонь. Лицо Гистиэя. Лицо её матери-скифянки. Её собственное лицо.
Она больше не была мечтой царя. Она была тенью с серебряным стилетом, солдатом в шёлковых одеждах, дочерью мятежника. И у неё появился союзник. Не покровитель. Союзник.
Где-то в глубине дворца, в Белой зале, совет вельмож решал судьбу Эллады. Где-то в пещере маг строил планы переустройства мира. А здесь, в будуаре, наследница Гистиэя только что заключила своё первое настоящее соглашение. Не о любви или власти. О взаимном уважении и свободе рук.
Она выпрямилась, глядя на своё чистое отражение.
«Хорошо, солдат, — подумала она, обращаясь к исчезнувшему в коридоре образу Демарата. — Сыграем в эту игру. До конца».