Город спал. Воздух над Парсой был густым и сладким, пропитанным запахом цветущих персиков, горящего сандала и человеческих надежд — последнего товара, который не покупали на базаре, но щедро тратили во дворце. Марад, бессмертный из Первой Тысячи, стоял на своем посту у третьего портала дворцовой платформы и не видел этой ночи. Он не видел ни звезд, ни спящих цикад, ни даже призрачного сияния, что иногда играло на золотых листьях крыши тронного зала. Он видел только лицо человека, чей крик он подслушал три дня назад.
Этот крик оборвался так быстро, что Марад сначала подумал — показалось. Он возвращался из ночной смены в казармы, выбирая путь через внутренние сады — там было прохладней. И за густой стеной цветущих жасминов услышал сдавленный, полный ужаса голос: «Он знает! Клянусь Ариманом, маг смотрел прямо на меня!» И затем глухой удар, падение тела в фонтан и поспешные шаги двух пар ног.
Марад не двинулся с места. Служба в личной гвардии Ксеркса учила не только фехтовать и стрелять из лука. Она учила главному: видеть — ничего не видеть, слышать — ничего не слышать, знать — ничего не знать. Мертвые не имеют привычки подслушивать. Но этот крик… он был слишком похож на голос старого Багабухши, скромного писца из канцелярии Артабана. Человека, который вчера принес ему, Мараду, свиток от матери.
А сегодня Багабухши не было. На его месте в канцелярии сидел другой, с глазами, пустыми, как щебень в котловане.
Марад сменился на рассвете. Его ноги сами понесли его не в казарму, где пахло потом, кожей и мужской скукой, а на восточный базар, в тот самый угол у мясных рядов, где три дня назад он, следуя приказу начальника караула, задержал пьяного лидийского купца. Тогда его внимание привлек не торговец, а нищий, сидевший у груды отбросов. Гербед Аримана — Зели. Их взгляды встретились на мгновение, и Марад увидел в глазах оборванца не покорность и страх, как у всех, а холодный, оценивающий интерес. Как будто нищий считывал с него информацию, букву за буквой.
И сейчас, пробираясь сквозь утреннюю толпу, Марад искал именно эти глаза.
Зели сидел на том же месте, обгладывая баранью кость. Увидев Марада в его парадной форме, он не испугался, лишь слегка прикрыл веки.
— Бессмертный заблудился? — прошипел он, не глядя. — Ряды с оружием — двумя улицами западнее.
— Я ищу правду, — тихо сказал Марад, опускаясь на корточки рядом, как будто поправляя ремень сандалии. — О человеке, который исчез. О крике в ночном саду.
Зели медленно повернул к нему голову. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Был расчет.
— Правду ищут у жрецов Ахурамазды, — сказал он, облизывая пальцы. — Или у магов. Не у псов Аримана.
— У псов — острее нюх, — парировал Марад. Он не знал, откуда берутся эти слова. Казалось, говорит не он, а кто-то другой, кто проснулся в нем после той ночи. — Я слышал, что ты иногда… передаешь послания.
Нищий замер. Его грязные пальцы сжали кость так, что она треснула.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я догадался. Тот, кто исчез… он передал мне однажды свиток. Без него я бы не узнал, что моя сестра жива. Я обязан ему.
Молчание повисло между ними, густое, как смола. Наконец Зели выбросил кость и протер руки о грязный хитон.
— Долги надо отдавать, — произнес он безразличным тоном. — Но не все долги можно отдать серебром. Иногда платят кровью. Своей.
— Я солдат, — сказал Марад, и его голос впервые за три дня звучал твердо. — Кровь — часть оплаты.
Зели кивнул, будто удовлетворившись. Он огляделся быстрым, ящеричным взглядом.
— Завтра. После захода солнца. У колодца в квартале горшечников. Приди один. В темном плаще. Если увижу хоть одного твоего товарища в радионе двух стадиев — тебя найдут в колодце с перерезанным горлом. Понял?
Марад кивнул.
— Кому я принесу свой долг?
Зели усмехнулся впервые, обнажив редкие желтые зубы.
— Тому, кто ненавидит тени, падающие на трон, больше, чем ты. Тому, чье имя сейчас — смерть для того, кто его произнесет вслух. Жди знака.
И он отвернулся, словно Марад перестал существовать.
Ночь у колодца оказалась самой долгой в его жизни. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял его хвататься за рукоять кинжала, спрятанного под плащом. Он был один. Нарушил главный закон бессмертного — никогда не действовать в одиночку. Он почувствовал себя голым и беззащитным.
Из темноты вышел не Зели. К нему подошел невысокий, плотный человек в простом дорожном хитоне, с лицом, закрытым капюшоном. Но походка была твердой, воинской, а в поясе угадывался тяжелый меч.
— Иди за мной. Не задавай вопросов, — бросил незнакомец хриплым шепотом.
Они шли лабиринтом узких, зловонных улочек, пока не остановились у невзрачного дома с облупившейся дверью. Незнакомец трижды стукнул, потом дважды. Дверь открылась.
Внутри было чисто, почти пусто. Две масляные лампы слабо освещали просторную комнату с циновками на полу. У дальней стены на низком седалище сидел человек. Когда он поднял голову, Марад едва подавил возглас. Перед ним был Мардоний. Не парадный вельможа в золоте и пурпуре, а усталый, помятый мужчина с горящими впалыми глазами. На его коленях лежала знаменитая кривая сабля, акинак.
— Так ты тот самый бессмертный, который хочет платить долги, — сказал Мардоний без предисловий. Его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Зели говорит, ты видел, как убирали Багабухши?
— Не видел, — честно ответил Марад. — Слышал. И видел, что его больше нет.
— Багабухши был нашим человеком в канцелярии Артабана, — отрезал Мардоний. — Он узнал кое-что. О встрече в пещере. О том, кто на ней присутствовал и что решалось. Он попытался предупредить нас. Его нашли в фонтане с перерезанным горлом. Стилетом, замаскированным под тростниковый посох.
Заратустра. Имя прозвучало в голове Мареда громом.
— Вы боретесь против мага? — выдохнул он.
— Мы боремся за будущее Парсы, — поправил Мардоний. — Артабан и его приспешники, маги тьмы и этот… философ с посохом, они ведут империю к пропасти. Война с Элладой, которую они проталкивают, не нужна. Она истощит нас, откроет границы для кочевников, взбунтует сатрапии. Но царь… — Мардоний с силой сжал рукоять сабли, — царь слышит только сладкие речи о славе и покорении мира. Он не видит теней, которые уже смыкаются вокруг его трона.
— Что вы хотите от меня? — спросил Марад. — Я всего лишь солдат. Один из десяти тысяч.
Мардоний пристально посмотрел на него. Его взгляд был подобен удару.
— Багабухши передал тебе свиток. Он доверял тебе. Он не доверял бы просто так. Я проверял тебя эти три дня, Марад, сын Видафарна. Ты честен. Ты предан не только присяге, но и идее справедливости. И ты ненавидишь невидимую грязь, в которой нам приходится жить. Я вижу это в твоих глазах.
Марад молчал. Это была правда.
— Я не прошу тебя предать царя, — продолжал Мардоний. — Напротив. Я прошу тебя помочь спасти его от самого себя и от тех, кто манипулирует им. Артабан контролирует доступ к Ксерксу. Он отсекает все голоса разума. Нам нужны глаза и уши внутри. В Первой Тысяче. Человек, который мог бы видеть, кто приходит и уходит, слышать обрывки разговоров, передавать предупреждения. Человек, который в нужный момент мог бы… обеспечить доступ.
— Вы хотите, чтобы я стал шпионом, — констатировал Марад.
— Я хочу, чтобы ты стал щитом, — возразил Мардоний. — Щитом, который невидим для копья, но крепок. Ты будешь рисковать жизнью каждый день. Если Артабан или Заратустра заподозрят тебя, твоя смерть будет долгой и мучительной. Твоя семья… — он сделал паузу, — мы постараемся защитить их. Но гарантий нет.
Марад закрыл глаза. Перед ним встали лица: старой матери в далекой Мидии, сестры, которую нашел Багабухши, друзей по оружию, с которыми клялся делить хлеб и смерть. А затем он снова увидел пустое место писца и услышал тот короткий, обрывающийся крик в ночи.
Он открыл глаза.
— Что я должен делать?
Мардоний слабо улыбнулся, и в этой улыбке было больше печали, чем радости.
— Пока — жить. Служить. Быть безупречным бессмертным. Завтра на рассвете к тебе подойдет торговец лепешками. Купи у него две с кунжутом. В одной будет записка с дальнейшими инструкциями. Запомни одно: мы не встречаемся. Мы не знаем друг друга. Ты платишь долг Багабухши. И, возможно, спасаешь больше жизней, чем можешь представить.
Когда Марад вышел в ночь, его охватила странная пустота. Страх ушел. Осталась лишь ледяная ясность. Он был больше не просто Марад, бессмертный. Он стал тенью в тени Парсы. Тенью, которая решила встать на пути других, более черных теней.
Где-то высоко в горах, в своей пещере, Заратустра вдруг прервал свою медитацию и открыл неестественно голубые глаза. Он посмотрел в сторону спящего города, и его тонкие губы скривились в подобие улыбке.
— Интересно, — прошептал он орлу, дремавшему у его ног. — В улье завелась новая пчела. Не трутень. Рабочая. Жалящая.
Он снова закрыл глаза. Игра только начиналась.