- "Если не хватало уменья учредить собственный банк (да это считалось и не совсем приличным),—старались втихомолку примазаться к волшебному источнику, покупали акции еврейских банков, делали крупные вклады—и целыми стадами шли на заклание".
- "Порыв к веселью, к безотчётному прожиганью жизни, к азартной наживе, к освобождению себя от всех нравственных и даже юридических ограничений,—вот общая почва для вакханалии с разными корейскими, чукотскими, ленскими и т.п. предприятиями".
- "...иногда воочию видишь, как небольшая кучка мошенников—преимущественно из Евреев—среди бела дня раздевают догола тысячи и десятки тысяч невежественных и несколько жадных до денег Россиян".
- "Почему-то считается полезным для страны давать Евреям (в частности—еврейским банкам) дешёвый кредит, который они превращают в дорогой кредит для обыкновенной публики. На разнице этих кредитов наживаются колоссальные состояния, уже не нуждающиеся в казённой поддержке для тех же ростовщических операций".
10 апреля 1912 г.
В тот чудный день, когда мы в Петербурге наблюдали солнечное затмение, произошло одно из затмений русского здравого смысла: русские люди стреляли в русских людей ради славы и барыша каких-то еврейских баронов. На земле осталось около 350 убитых и раненых, точно в настоящем сражении. После тавризской бойни, где русские люди по оплошности властей тоже попали в ужасную засаду, эта бойня на дальнем сибирском севере производит угнетающее впечатление. Пока ещё нё были обнародованы подробности, оставалась надежда, что произошло что-то чрезвычайное—вроде ничем не укротимого народного мятежа; но с ужасом читаешь, что мятежа-то настоящего вовсе и не было, а были обычные рабочие волнения, связанные с слишком затянувшеюся забастовкой.
Очень уж круто распорядились, очевидно, растерявшиеся и, кажется, даже струсившие власти. Прокурор, жандармский офицер и мировой судья, по-видимому, почувствовали себя в опасности и прибегли к крайней обороне гораздо ранее допущенного законом момента. Только инженер Тульчинский бесстрашно выполнял свой долг, выйдя к толпе и пытаясь уговорить её. За это он был чуть не убит вместе с теми несчастными, в которых неожиданно вонзились пули. Эта человеческая бойня настолько угнетает воображение, что русское общество, без различия партий, мне кажется, всем сердцем присоединится к октябристскому и даже к кадетскому запросу в Г. Думе. Хотя забастовка на Ленских приисках длилась больше месяца, но правительство, очевидно, не придало ей в своё время надлежащего значения и не сумело предупредить кровавой развязки. Поэтому необходимо с величайшей энергией настаивать, чтобы жестокое дело это было освещено со всех сторон и виновные были найдены. Безнаказанность подобных бедствий устанавливает отвратительную атмосферу, в которой всё—самое чудовищное— становится возможным.
Что ленская лихорадка когда-нибудь окончится тяжким кровохарканьем, для меня давно казалось вещью неизбежною. Я не мог, конечно, следить за ходом дел полумифических приисков, отстоящих за 1800 вёрст от цивилизованного центра Сибири, но мне приходилось, как всем петербуржцам, присутствовать при том ажиотаже и той панике, которые от времени до времени волнуют петербургское общество в связи с ленскими акциями. Я не говорю об обществе тёмных дельцов и биржевых аферистов, наблюдать которых мне не приходится. В биржевую игру вовлечено в Петербурге множество людей и очень хорошего круга. Тут встречаются представители интеллигентной, служебной и родовитой аристократии, до гвардейских и придворных сфер включительно. Биржевая игра не запрещена законом, следовательно считается дозволенной и легальной. Она вытекает из священного права собственности, из свободы купить вещь и продать её. Не одни спекулятивные бумаги,—материалом для спекуляций служат всякого рода вещи, даже недвижимые имения. Правительству было бы очень трудно совершенно уничтожить биржевой ажиотаж, не уничтожая ценностей, с которыми он связан, но надзор тут, как за азартными вообще играми, должен бы быть самый строгий. К сожалению, у нас и в этой области, как во всех других, правительственный надзор очень слаб. Правительство от времени до времени через официальную печать выступает с своими предостережениями; но, во-первых, эти предостережения, написанные казённым языком в мало распространённых изданиях, не всем доступны, во вторых, они являются обыкновенно post factum, когда преступная агитация с какими-нибудь бумагами уже сделала своё дело.
Нужно признаться, что все меры против азартной игры, как против проституции, у нас страдают отталкивающей неискренностью. Может ли правительство быть достаточно строгим, когда сановные мужчины разделяют вместе с не сановными одинаковую страсть к лёгким похождениям или лёгким приобретениям? У нас—после героического периода, закончившегося крымской войной—произошло буквально то же, что во Франции.
Мы воевали с Наполеонами, но морально были завоёваны низшею породою Французов, которые и у себя в отечестве, и у нас, и кажется во всём свете насадили беспечные нравы и позолоченный разврат. «Enrichissez vous!» (*обогащайтесь!) явилось лозунгом не одной лишь буржуазной монархии, сменившей революцию во Франции. Той же погоней за быстрым, хотя бы сомнительным обогащением, захворало и русское дворянство—не исключая очень высоких его слоёв. После крушения крепостного права наше правительство, само дворянское, поощряло всякого рода спекуляцию, видимо, плохо различая производительные предприятия от дутых. Полагали, что чем больше акционерных компаний, тем лучше, и что чем оживлённее перепродажа денег, обмененных на вексельную бумагу, тем энергичнее произойдёт орошение естественных богатств капиталом.
Благодушные потомки Обломовых и Маниловых, видя, с какою сказочною быстротою наживались еврейские банкиры, пустились в неуклюжее подражание им, ставя на карту последние «выкупные». Если не хватало уменья учредить собственный банк (да это считалось и не совсем приличным),—старались втихомолку примазаться к волшебному источнику, покупали акции еврейских банков, делали крупные вклады—и целыми стадами шли на заклание.
Либеральная экономическая политика эпохи реформ была, как и вообще тогдашняя политика, легкомысленною в высшей степени. Как раз с освобождением крестьян у нас закрыли государственный земельный кредит. Понизили банковые проценты, дважды понизили таможенный тариф (в 1857 и 1868 гг.). Предприняли колоссальную постройку железнодорожной сети из иностранных материалов, нанеся почти смертельный удар собственному горному и механическому промыслу. Устроили Государственный банк специально для поощрения еврейской биржевой игры, которая будто бы давала возможность упрочить вексельный курс. Отдали русские финансы на целых двадцать лет, в диктатуру барону Штиглицу.
Одной рукой выпускали кредитные билеты, а другой подписывали обязательства в металлической валюте и пр. и пр.
Тот же легкий «бонапартизм», что привёл Францию к Седану, упрочился и у нас, растянувшись на несколько десятилетий,—с тем же, впрочем, финалом. Азарт всякого рода не только не преследовался, а даже поощрялся. Для той формы рулетки, которая называется у нас тотализатором, нашлись горячие защитники в официальных сферах,—под предлогом, видите ли, поощрения коннозаводства.
Игорные дома ещё в 70-х годах взбаламутили весь Петербург: «Скромные собрания,—писал Скальковский,—превратились в игорные дома, где среди облаков дыма по целым ночам просиживала самая странная толпа чиновников, купцов, ростовщиков, шулеров, женщин, девиц и даже детей. Соблазнительнее всего действовала возможность играть когда угодно и на всякую сумму, хотя бы самую малую. И тогда находилось множество защитников дозволения публичной азартной игры во имя свободы человеческой деятельности».
Петербуржцы согласятся, что картина нравов, записанная Скальковским тридцать лет назад, чрезвычайно напоминает современную. Разве петербургской полиции не приходится теперь вести систематическую борьбу с разнообразными клубами, превратившимися в игорные дома? И каждый раз, когда пышно-титулованному клубу приходит «крышка»,—разве не выдвигается на его защиту самая влиятельная протекция? Революция 1905г. сменилась буквально тем же общественным легкомыслием, что и революция (правда, бескровная) 1861 г. Порыв к веселью, к безотчётному прожиганью жизни, к азартной наживе, к освобождению себя от всех нравственных и даже юридических ограничений,—вот общая почва для вакханалии с разными корейскими, чукотскими, ленскими и т.п. предприятиями. Во Франции средством одурачивать публику долгое время считались «экзотические» бумаги (африканских и американских предприятий),—у нас ту же роль сыграли сибирские приполярные.
Долг печати обязывал бы зорко следить за развитием шарлатанских предприятий и вовремя предупреждать публику, но тут встречается следующее непреодолимое препятствие.
Попробуй редакция или отдельный публицист за своею подписью высказать суждение о какой-либо биржевой бумаге,—непременно подымется крик, что газета играет на бирже. Похвалить предприятие со стороны газеты—значит играть на повышение, осудить его—значит играть на понижение. Приходится упорно молчать, хотя иногда воочию видишь, как небольшая кучка мошенников—преимущественно из Евреев—среди бела дня раздевают догола тысячи и десятки тысяч невежественных и несколько жадных до денег Россиян. Когда видишь, например, профессора или старого генерала, живущих весь век свой очень скромно и всё своё небольшое сбережение влагающих в какие-нибудь чукотские предприятия, чувствуешь и смех, и грех.
—Да вы, ваши превосходительства, изволили ли быть на Чукотском полуострове?
—Конечно, нет. Дальше Луги давно не выезжаем.
— Если так, то почему же вы думаете, что там, на Севере диком, существуют какие-то бриллиантовые копи? Может быть, кроме старой Гейневской сосны там нет никаких драгоценностей?
—Как, что вы,—вот отчёт товарищества! Вот вам статьи в такой-то газете!
—Да кто их проверял эти статьи и отчёты?
Я не хочу сказать, чтобы Ленское общество оперировало без всяких реальных ценностей, как вообще ничего определённого не хочу сказать об этом обществе до результатов строгой ревизии, мне кажется, чрезвычайно необходимой. Но я совершенно убеждён, что весьма значительная часть акционерных обществ, основываемых Евреями и иностранцами, охотятся не за сокровищами, скрытыми в недрах Русской земли, а за скромными сбережениями, скрытыми в кошельках и кубышках простодушной русской публики.
Дело, по моим наблюдениям, происходит так.
Евреи приобретают за грош какую-нибудь полуфантастическую концессию, где для невежественного обывателя мерещится как будто что-то реальное, дразнящее огромными барышами. Привлекают под кличкою «иностранного» еврейский же весьма сомнительный капитал на первые расходы. Выпускают акции, обещающие тьму всевозможных выгод. Пускают в ход рекламу при помощи еврейской же печати. Еврейские банки некоторое время притворяются, что верят предприятию, и начинают вздувать бумагу. Создают успех, создают даже сенсацию, а затем в одно прекрасное для Евреев утро феноменальная бумага выбрасывается на рынок и осаждается в карманах публики. В её карманах остаётся бумага, а деньги, и при том огромные—переходят в портфели Евреев. Разражается крах вроде недавнего, связанного с конторой Захария Жданова (петербургский банкир и биржевик, о нем см. https://www.hist.msu.ru/Banks/papers/lizunovzhdanov.htm - Ред.).
Если предприятие не вполне дутое, т.е. если в самом деле, есть кое-какие рудники и заводы, то на той же бумаге через некоторое время идёт обратная игра. Еврейские банкиры притворяются, что они изумлены паникой публики, что публика одурачена напрасным страхом. Помилуйте,—«енисейские»?—да ведь это золотая бумага! Давайте нам её! Начинается скупка якутских или байкальских сначала по небольшой, потом—по солидной оценке, и публика ещё раз начинает верить, что бумага у неё чудная, что она—идёт в гору, что если сегодня купить её по 500, то через год можно будет продать по три тысячи, и т.д., и т.д.
Бес жадности нашёптывает, что ведь таким образом можно шутя составить себе огромное состояние. Бес жадности доказывает это живыми примерами: такой-то жид в три года нажил три миллиона, такой-то жидёнок совершенно легально из мелкого фактора превратился в туза... И вот его превосходительство ещё раз меняет ренту на какие-нибудь «новоземельские», и пытает свою судьбу... С ног сбивающим аргументом является история некоторых нефтяных паёв, которые выросли в десять раз и держатся прочно десятки лет. Честное счастье является соблазном для не совсем честных людей и наживкою, которою превосходно пользуются сыны Израиля, вылавливая христианские капиталы.
Не будучи финансистом, я плохо соображаю, что могло бы сделать правительство, чтобы ослабить биржевой азарт. Хотя в нравственном отношении биржевая игра не выше рулетки, тем не менее даже рулетка признаётся кое-где терпимым учреждением. Если нельзя запретить собственнику сторублёвой бумажки подарить её первому встречному, то нельзя запретить ему и проиграть её.
Вынужденное относиться терпимо к многим порочным явлениям, мне кажется, Правительство обязано, однако, следить, чтобы порок не развивался до преступления, а в биржевой игре это бывает сплошь да рядом.
В игру вкусов, предубеждений, трусости и отваги тут постоянно вмешивается обман и подлог, и этого правительство допускать не вправе. Бывают банковые конторы не только зарвавшиеся до преступных операций, но и основанные незаконно, без тех гарантий, которые требуются законом. И самые гарантии-то не вполне надёжны, и ещё менее надёжен надзор за ними. Высший орган справедливости и правопорядка, правительство обязано настаивать, чтобы все явления назывались своими именами, чтобы заявленный капитал был действительно капиталом, а не бумажной фикцией. Нельзя запретить отношений, основанных на доверии, но доверие должно быть обеспечено надзором власти. Нельзя запретить риск, связанный с предприятиями, но риск допустим только добросовестный. Нельзя запретить договорных условий банкира с публикой, но договор этот должен быть взят государством под свою защиту. Тысячи мошеннических операций банкирских контор были бы невозможны, если бы правительство бодрствовало и своевременно ставило мошенничеству предел.
Опытные люди утверждают, что все явления нашей экономической жизни имеют паразитный в отношении государства характер. Биржевая спекуляция держится и теперь в значительной степени, как 30-40 лет назад, на участии Государственного банка.
Почему-то считается полезным для страны давать Евреям (в частности—еврейским банкам) дешёвый кредит, который они превращают в дорогой кредит для обыкновенной публики. На разнице этих кредитов наживаются колоссальные состояния, уже не нуждающиеся в казённой поддержке для тех же ростовщических операций. В общем, выходит так, что государство, беря с Евреев небольшой процент, как бы отдаёт им страну на откуп. За часть добычи уступается посредникам остальная часть.
Эта недостойная государства зависимость от нехристианского народца, внедрившегося всюду в качестве паразита, заставляет смотреть на все его гибельные операции с терпимостью, ничем не оправдываемой. Как было бы хорошо, если бы гекатомба русских рабочих, принесённая в жертву еврейскому золоту, заставила обратить серьёзное внимание вообще на биржевой ажиотаж, свирепствующий в последние годы.
Мне лично нисколько не жаль от времени до времени вешающихся или пускающих себе пулю в лоб аферистов: это хищники, смерть которых едва ли балансирует пучину горя, вносимого ими в общество. Некоторого сострадания заслуживают рохли и простофили, алчность которых к наживе кончается жестоким наказанием. Но кого истинно жаль,—это несчастных рабочих сомнительных предприятий, вынужденных нести каторжный труд для обогащения господ аферистов и вдобавок лишённых иногда даже скудного заработка! Государственная Дума хорошо сделает, если выяснит кровавое событие 4 апреля и добьётся возмездия виновным. Долг законного возмездия необходимо продолжить далее ближайших актёров—именно на прячущуюся за ними антрепризу драмы. Неужели мы в самом деле до того дошли, что стоит быть мошенниками Евреями или еврействующими, чтобы быть вполне безнаказанными?
Р.S. Из публики мне пишут, что забастовка на Ленских приисках подготовлялась ещё в прошлом году, и вот почему. В панический на бирже день 19 сентября г-да Гинцбурги и Кº распродали свои акции по высокой цене, нажив до 9 февраля сего года более 10 мил. рублей. Начиная с 9 февраля пошли дурные слухи, что на Ленских приисках готовится что-то неладное. С 29 февраля появились известия о забастовке. Не вызвана ли эта забастовка искусственно через посланных Евреев-провокаторов? У еврейской и еврействующей компании уже не было акций, и было важно уронить их, чтобы начать новую кампанию. На этой неделе готовится последний понижательный натиск на ленские, и публика в панической растерянности отдаст их по дешёвой цене, и тогда счастливая компания приобретёт ещё новые акции, подписка на которые—до 14 апреля. После этого акции вновь будут раздуты, что даст прибыль компании ещё не раз не менее 50 миллионов рублей...
Неужели все это похоже па правду?